Глава 3. Промах, которого не бывает

Черепица под животом была все такой же скользкой, как в моих снах последних недель.

Только теперь я полз по ней сам, добровольно, если можно назвать добровольным шаг под клятвенной меткой, готовой сжать сердце по первому чужому желанию.

На крышу я вылез через слуховое окно чердака над оружейной, куда Лисбет провела меня в обход постов. Дальше начиналась моя часть работы, и делать ее полагалось одному.

Первые двадцать шагов по коньку я шел на четвереньках и все время думал не о том. Я думал, что подошвы у здешних сапог гладкие, как утюг, и что дома за такую обувь на стройке отправили бы домой без разговоров.

Туман глотал огни факелов внизу. Патруль казался вереницей размытых светляков, и звуки шли снизу с опозданием, будто из-под воды.

Я лег на конек и пополз.

Арбалетчиков во дворе было четверо, а не двое, как под моим окном. Двое у колодца, один у арки и один на галерее второго яруса, и последнего я заметил только потому, что он на секунду поднес руки ко рту, грея пальцы. Я лежал и смотрел на него минуты три, и все это время меня очень занимал вопрос, поставили их сюда сегодня или они стоят тут каждую ночь.

Ответа у меня не было. Я приказал себе не думать об этом и пополз дальше, и разумеется думал только об этом.

Идеальная ночь для того, чего я делать не хотел.

Третье окно с угла светилось теплым.

Я подтянулся к каменному карнизу, обнял водосток, попробовал его на прочность и завис, прижавшись щекой к мокрому камню. Сердце колотилось так, что отдавалось в зубах. Я честно попробовал сосчитать до десяти, как учила Лисбет, и на четырех бросил, потому что от счета становилось только хуже.

Потом заглянул внутрь.

Лорд Каэл Дравен сидел за столом спиной ко мне, при одной свече, и что-то писал. Размашисто, спокойно, как человек, у которого впереди еще целая долгая жизнь.

Седая прядь блестела в дрожащем свете огня.

Комната была небогатая для гостя такого ранга. Кровать под тяжелым пологом, сундук, кувшин, стол. Ни ковров на стенах, ни серебра, ни свиты за дверью. У порога стояли дорожные сапоги, вычищенные и поставленные ровно, носками к двери, как ставят люди, привыкшие уходить быстро.

Створка была приоткрыта. В комнате натоплено, душно, и от этой духоты пахло воском и чернилами.

Я скользнул внутрь бесшумно, ровно так, как учила Лисбет.

Наружный край стопы, мизинец, вся ступня. Три шага по толстому ковру. Два.

Кинжал в руке не дрожал. Дрожал я весь, каждой жилкой, но рука почему-то знала свое дело лучше меня, и это было отдельно страшно: обнаружить, что твоя собственная рука в чем-то опытнее тебя.

С двух шагов я увидел бумагу, на которой он писал.

Там не было ни писем, ни донесений, ни планов. Там были столбики цифр. Годы, в два ряда, один под другим, и у каждой пары стояла короткая пометка на языке, которого я не знал.

Он писал двадцать третью строчку.

Я не понял тогда ничего и понял все три недели спустя, у костра в разоренной кошаре, и от этого потом долго не мог спать.

Одно прикосновение. Поцелуй смерти.

Я занес черный клинок и опустил его к беззащитной шее под седой прядью.

Лезвие вошло точно. Мягко, без сопротивления.

[Верный удар применен.]

[...]

[Промах.]

Мир на секунду остановился.

Я смотрел на строку, которой не могло существовать. За три недели Верный удар ни разу, ни единого раза не дал осечки. Он попросту не умел промахиваться. В этом был весь его смысл, вся его страшная суть.

[Цель обладает навыком: Последний порог. Одна гарантированная защита от смертельного урона в сутки. Верный удар нейтрализован.]

Лорд Каэл даже не вздрогнул.

Он неторопливо отложил перо. Промокнул написанное. Придвинул чернильницу на место, будто все это время просто слушал, как поскрипывают под моими ботинками половицы, и ждал, пока я закончу.

А потом обернулся, и я увидел, что он улыбается. Устало и почти по-доброму.

– Двадцать три года, – сказал он тихо. – Двадцать три года я жду, когда призовут еще одного такого, как я. И вот он лезет ко мне в окно с ядовитым ножиком. Здравствуй, брат.

Я отшатнулся и уперся спиной в столбик кровати.

– Что... – горло пересохло намертво. – Что у тебя за навык? У тебя один навык?

– Один. Всего один.

Он развел руками, и в вырезе рубахи я заметил на его груди старый шрам от точно такой же клятвенной метки. Только давно выжженной, мертвой, перечеркнутой наискось грубым белым рубцом.

– Последний порог, – сказал он. – Меня нельзя убить. Ровно один раз в сутки нельзя, хоть тресни. Смешно, да? Тебя нельзя не убить. Меня нельзя убить. Богиня Астэль обожает парные шутки.

Он поднялся и налил себе воды из кувшина. Руки у него не тряслись.

– Нас с тобой призвали как брак и вышвырнули за ненадобностью. Только меня вышвырнули двадцать три года назад, в другом королевстве, с другого моста. Буквально с моста, между прочим. Двое стражников, ночь, вода в мае. Я выжил. И кое-чему за это время научился.

– Ты тоже оттуда?

– Из очереди на пятьдесят второй автобус, – сказал он. – Май, восемь вечера, я стоял с сумкой картошки. Не веришь? И правильно. Я сам себе двадцать три года не верю.

Он выпил и поставил кружку.

– Сядь, а то упадешь.

Я не сел.

– Какой сейчас год? – спросил он. – У вас. Дома.

Я сказал.

Он посчитал в уме, шевеля губами, и сошелся с чем-то своим, и коротко кивнул, будто закрыл давний спор.

– Значит, ровно, – сказал он. – Год в год. Я двадцать три года не знал, идет ли там время так же, и придумал себе три версии на выбор. Все три были удобнее этой.

– Почему удобнее?

– Потому что по любой из них можно было не считать, – сказал Каэл. – А теперь придется.

Я стоял, держал перед собой бесполезный черный кинжал и понимал, что он мне сейчас скажет что-то, после чего в моей жизни ничего не останется от прежнего.

– Ворнхолт послал тебя вовсе не за тем, чтобы спасти тысячи жизней, – сказал Каэл.

Он поднялся во весь рост, и теперь в его голосе не осталось ни капли усталости, только холодная сталь.

– Он прекрасно знает, кто я. Знает про Последний порог. Он посылал ко мне за десять лет четверых, и все четверо ушли ни с чем, и трое из них потом умерли по разным уважительным причинам. Он послал тебя, заранее зная, что ты промахнешься.

– Зачем?

– Расчет простой. – Каэл начал загибать пальцы, и это было хуже всего: он не злился, он объяснял. – Либо я в ответ убью тебя, потратив твой единственный навык впустую и избавив герцога сразу от двух неудобных людей. Либо ты, уцелев, приведешь его стражу прямо сюда. С поличным, в моей же спальне, где меня наконец можно прикончить, не нарушая законов гостеприимства: какое гостеприимство, милорды, если гость режет герцогских людей у себя под кроватью.

Он опустил руку.

– Ты не убийца, брат. Ты приманка. Наживка на крючке.

– Я не...

– Ты и не должен был знать, – сказал он мягче. – Наживка не знает. В этом вся ее польза.

Я хотел возразить и не успел.

За дверью загрохотали сапоги.

Много. Десятки. По винтовой лестнице гостевой башни поднималась стража Ворнхолта, и поднималась она не как сонный ночной патруль, а как тяжелая пехота, которую подняли по расписанию и вывели заранее: в глухих шлемах, с уже обнаженной сталью, в ногу, потому что в ногу быстрее.

И где-то среди этого лязга холодно, буднично вел счет знакомый голос.

– Третье окно с угла. Оба внутри. Живым брать только чернокнижника. Мальчишку как выйдет.

Лисбет.

Мальчишку как выйдет. Вот и вся цена моей верной службы.

Я стоял и слушал ее голос, и вспоминал, как она шесть ночей подряд рассыпала передо мной ячмень, и как поправляла мне руку с кинжалом, и как сказала, что я, конечно, дохляк, но я ее дохляк.

Клятвенная метка на груди вспыхнула ледяной болью.

Ворнхолт все видел, все слышал через нее и теперь напоминал, чей я. Не сжал. Просто напомнил, коротким ледяным щипком под ключицами, как дергают за поводок, чтобы собака вспомнила про ошейник.

Мой единственный навык ушел в откат вместе с этим нелепым промахом. До самого рассвета я снова был просто дохляком-студентом с бесполезным ножиком в трясущейся руке.

А в дверь уже били чем-то тяжелым, и доски стонали.

– Окно, – сказал я.

– Восемь этажей и туман, – не оборачиваясь, ответил Каэл. – Внизу двор. Во дворе арбалетчики, которых ты, полагаю, считал по дороге сюда. Они там как раз для этого и стоят.

Он подошел к столу, взял исписанный лист, свернул его вчетверо и убрал за пазуху.

Именно этот жест меня почему-то добил. Человек, к которому в спальню ломится тяжелая пехота, тратит две секунды на то, чтобы спрятать бумажку.

Потом он шагнул ко мне и протянул руку. Широкую, теплую, очень живую.

– У нас с тобой на двоих ровно один шанс не сдохнуть этой ночью, брат, – быстро и жестко сказал он. – Мой порог еще цел, до утра меня не убить. Твой удар на откате. По отдельности мы двое смертников.

– А вместе?

– А вместе... – он усмехнулся, и в этой усмешке уместились все его двадцать три года выживания назло целому миру. – Вместе мы можем сломать богине ее любимую парную шутку. Прямо сейчас. Решай быстро. Дверь долго не выдержит.

Дверь треснула по всей длине, от порога до притолоки.

Я посмотрел на протянутую руку.

Потом на черный кинжал в своей.

Потом куда-то внутрь, где ледяная руна грызла сердце по приказу человека, назвавшего меня браком и наживкой.

А потом на стол, где в двух шагах от нас ровно горела одинокая свеча.