Глава 2. Цена одной царапины

Три дня я провел в комнате, которую упорно называли покоями гостя.

Дверь у покоев запиралась снаружи, а под окном день и ночь торчали двое арбалетчиков и менялись каждые шесть часов. Кормили, впрочем, по-королевски: утром приносили горячее, в полдень мясо, вечером вино, которое я не пил, и белый хлеб, который я съедал весь до крошки, потому что не знал, будет ли завтра.

Так, наверное, откармливают не гостя, а ценную вещь, которую боятся уронить и разбить.

За три дня я успел выучить эту комнату наизусть.

Одиннадцать шагов в длину, семь в ширину. Кровать с балдахином, из-под которого пахло пылью. Таз, кувшин, сундук без ключа и с пустыми полками. Окно в частом свинцовом переплете, стекло толщиной в палец, а за ним двор, колодец и стена.

Еще я успел двенадцать раз проверить, работает ли моя строчка.

Проверить ее было невозможно. Вот в чем прелесть.

Я сидел на кровати, смотрел на муху, ползающую по стеклу, и понимал, что если сейчас прихлопну ее ладонью, то до завтрашнего утра останусь без единственного, что у меня есть. Строка не спрашивала, кого я хочу убить. Строка говорила: любое попадание. Не удар, не выпад, не бой. Попадание.

К вечеру второго дня я перестал ловить мух и стал ходить, держа руки за спиной.

На четвертый день ко мне вошла женщина.

Невысокая, в темной дорожной одежде без единой драгоценности, с лицом настолько незапоминающимся, что его хотелось забыть сразу же. Только глаза выдавали: быстрые, режущие, как у человека, который считает выходы из комнаты раньше, чем здоровается.

Она вошла, закрыла за собой дверь, села напротив без приглашения и подвинула табурет так, чтобы между ней и мной оказался стол.

– Лисбет, – представилась она. – Тень его светлости. С сегодняшнего дня твоя тень тоже. Считай, нянька.

– Я под арестом? – спросил я.

– Ты под защитой. – Она усмехнулась одними губами. – Это гораздо хуже. Арестанта можно однажды отпустить. Тебя уже нельзя.

Она бросила на стол свиток.

Развернувшись, он показал ту самую строку из Кристалла. Верный удар. Кто-то уже успел ее переписать, причем дважды, разными почерками, и по краям расплылись кофейные пятна, а поля были исчерканы пометками: «броня?», «через ткань?», «яд + удар?», «на расстоянии?».

Последняя пометка была обведена трижды.

– Три дня в этом замке шесть человек спорили о твоей строчке, – сказала Лисбет. – Двое, между прочим, не спали.

– И что решили?

– Что тебя нельзя выпускать за стену и нельзя убивать. – Она подперла щеку. – Знаешь, чего по-настоящему боится каждый рыцарь, маг и король в этом мире?

– Дракона?

– Дракона хотя бы видно издалека, – сказала она. – Они боятся вот этого. Строчки, против которой нет брони, нет уровня, нет амулета, нет молитвы. Ты можешь убить бога, если дотянешься до него пальцем. Один раз в сутки. Абсолютно, наверняка, без единой осечки.

Она сказала это ровно, как читают опись.

– А вторая половина?

Я уже понял, что она есть. У всего хорошего в этом мире была вторая половина.

– А вторая половина в том, – она наклонилась ближе, и голос упал до шепота, – что между этими ударами ты обычный дохляк-студент. Тебя проткнет вилами любой пьяный ополченец. Твой навык это один-единственный патрон в пистолете, который больше нечем зарядить.

Она произнесла слово «патрон» без запинки, и я тогда этого не заметил, а надо было.

– Промахнулся, потратил не на того, ударил сгоряча, и до завтрашнего рассвета ты просто мясо. Вот почему тебя не казнили в тот же вечер, Артем. И вот почему тебя нельзя отпускать. Такое оружие враг подберет с земли за час.

– А до меня такие были?

Она посмотрела на меня.

Спокойно, не отводя глаз, и молчала ровно столько, чтобы я успел понять: молчание тут и есть ответ.

– Ужин в шесть, – сказала она. – Ешь все, что дают. Ты худой, а нам понадобится, чтобы ты не падал.

Вечером меня привели к герцогу.

Он не смотрел мне в глаза. Он рассматривал мою шею, будто прикидывал, куда удобнее вешать поводок, и делал это открыто, не считая нужным скрывать.

В комнате, кроме нас, были только Лисбет у двери и придворный маг с чашей.

– Магистр Одрик, – представил его герцог, не поворачиваясь. – Он вас уже видел. Он видел вообще все, что происходит в этом замке, и в этом его должность.

Маг велел мне расстегнуть ворот.

Он работал молча и очень аккуратно, как работает человек, которому важно не сделать лишнего движения. Обмакнул большой палец в чашу. Растер что-то по коже между ключиц. Постоял, прикрыв глаза, будто прислушивался.

А потом вдавил мне между ключиц печать.

Кожу обожгло не жаром, а лютым холодом, таким, что перехватило дыхание, и я не закричал только потому, что не смог набрать воздуха. На груди проступила тонкая черная руна, похожая на свернувшуюся змею.

Одрик подержал ладонь еще секунду. Потом убрал.

И вытер мне грудь чистой тряпицей.

Он сделал это спокойно и деловито, как вытирают ребенку разбитую коленку, и это было единственное человеческое движение за весь тот вечер, и я потом много раз о нем вспоминал.

– Клятвенная метка, – пояснил герцог скучающим тоном. – Пока служишь Ворнхолту, не почувствуешь ее вовсе. Задумаешь предать, поднять клинок на меня или сбежать за стену, она сожмет сердце, как кулак сжимает мокрую тряпку. Проверять на прочность не советую.

– А если проверю?

– Прошлый носитель метки не пережил проверки, – сказал герцог. – Умер, не добежав до ворот.

Он сказал это тем же тоном, каким говорят о погоде, и я тогда не спросил, кто был прошлый носитель, и не спросил, где его похоронили, и первое из этих двух умолчаний чуть меня не убило.

– И что от меня нужно? – голос предательски сел.

Герцог кивнул Лисбет, и та развернула передо мной портрет в тяжелой раме.

С холста смотрел человек лет сорока, красивый той тяжелой, властной красотой, что дается не породой, а привычкой повелевать. Седая прядь надо лбом. Спокойные умные глаза. Художник писал его в темном, почти без украшений, и ворот рубахи был застегнут под самое горло.

– Лорд Каэл Дравен, – сказал герцог. – Гость. Приехал на Совет Домов под флагом перемирия и живет сейчас в моей же гостевой башне. Под моей крышей, под моей защитой, неприкосновенный по всем древним законам гостеприимства. Оттого и вся деликатность.

Он обошел стол и остановился напротив портрета.

– Убьешь его открыто, три соседних герцогства пойдут на меня войной за поруганный закон. А вот убьешь тихо, так, чтобы наутро его нашли остывшим в постели без единой раны, и я лишь разведу руками: сердце, мол, у бедняги не выдержало пиров.

– За что? – спросил я.

Глупый вопрос для убийцы. Но я еще не был убийцей.

– За то, что он собирается вскрыть Разлом.

Герцог впервые повысил голос, и в нем мелькнул настоящий страх, и это было самое неприятное из всего, что я увидел за тот вечер.

– Впустить в наш мир то, что таится за ним. Он верит, что оседлает эту силу и станет владыкой всего. Он ошибается, но проверять на себе цену его ошибки я не намерен. Ты сделаешь один точный удар и спасешь тысячи жизней. Разве не за этим тебя призвала богиня, герой?

Я посмотрел на портрет.

Человек с седой прядью смотрел мимо меня, куда-то за левое плечо, как смотрят на всех портретах.

– А если я откажусь?

– Тогда мы вернемся к предложению покойного сэра Хальдора, – сказал герцог. – Оно все еще на столе. Просто исполнителя придется поискать посговорчивее, а желающих подойти к тебе на длину руки в этом замке немного.

Ночами Лисбет учила меня немногому, но важному.

Первое занятие она устроила в пустом коридоре над кухней, где половицы рассохлись и пели на каждый шаг. Она рассыпала по полу горсть ячменя и велела пройти из конца в конец.

Я не прошел и трети. Я вообще не понимал, как по такому можно ходить.

– Ты идешь пяткой, – сказала она. – Пятка это стук. Ставь наружный край стопы, потом мизинец, потом всю ступню, и не переноси вес, пока не почувствуешь, что под ногой ничего не хрустнет. Медленно. Еще медленнее. Быстро ходят те, кому есть куда возвращаться.

Мы занимались этим шесть ночей.

Она учила меня дышать редко и неглубоко, потому что человека в темноте выдает дыхание, а не шаги. Учила растворяться в тени у стены и не смотреть в упор на того, от кого прячешься, потому что взгляд в затылок люди чувствуют, и не спрашивай почему.

И учила класть яд по кромке клинка так, чтобы хватило единственной царапины.

– Тонким слоем, от рукояти к острию, одним движением, – говорила она, ведя моей рукой. – Густо не значит лучше. Густо значит капнет с лезвия на твой же сапог, а потом ты потрешь сапог и почешешь глаз.

– Зачем мне яд? – спросил я. – У меня есть строчка.

Она подняла на меня глаза, и я в первый раз увидел, что она умеет злиться.

– Твоя работа не бой, – сказала она. – Тебе не выстоять в бою и десяти секунд. Твоя работа прикосновение. Один раз. Как поцелуй. Поцелуй смерти. А яд это на тот случай, когда твоя строчка уже потрачена, и до рассвета еще шесть часов, и кто-то стоит между тобой и дверью. Это на все остальные дни твоей жизни, мальчик. Их будет гораздо больше.

Днем я спал, а вечерами разбирал бумаги на Дравена.

Мне их приносили корзинами: донесения, счета, копии писем, показания трех купцов и одного повара. Я читал все подряд и всякий раз натыкался на одну и ту же странность.

О лорде Каэле не находилось ни слова старше десяти лет.

Ни детства, ни родни, ни герба предков, ни хроник его юности, ни одного человека, который сказал бы: я знал его мальчишкой. Первое упоминание, самое раннее из всех, было в дорожной книге пограничной заставы, и там значилось просто: путник, лет тридцати, пеший, без имени, без груза, с рассеченной губой.

Будто человек возник из ниоткуда. Сразу взрослым, сразу сильным, сразу опасным.

Я гнал эту мысль прочь. Мне было не до чужих загадок. У меня хватало своей: как остаться собой, когда единственное, что ты умеешь в новом мире, это убивать наверняка.

На седьмую ночь Совета Лисбет пришла ко мне с темным плащом на руке.

Она принесла его сама, не отдала слуге, и это было первое, что мне не понравилось.

– Луны сегодня нет, туман есть, – сказала она, затягивая на мне ремни. – Лучше условий не будет.

Плащ был тяжелый и пах чужим потом. Кинжал с черным лезвием она вложила мне в ножны сама и сама же проверила, легко ли выходит.

– Крыша гостевой башни. Третье окно с угла, считая от восточного края. Створка будет приоткрыта, у него натоплено, он не выносит духоты. Пойдешь по гребню, там черепица держит.

Она затянула последний ремень и подергала за него, проверяя.

– Один удар, Артем. И постарайся вернуться живым. Ты, конечно, дохляк... но ты мой дохляк. Не хочу писать герцогу объяснительную.