Глава 1. Заложница

Я поняла, что меня продали, когда отец не поднял взгляда от бумаг.

Не когда он объявил об этом за ужином. Не когда мать начала плакать в платок. А именно тогда — за дубовым столом его кабинета, пропахшим табаком и воском, — когда он подписал договор и по-прежнему смотрел в пергамент, а не на меня. Старший лорд клана Серебряного Пепла не мог встретиться со мной взглядом.

— Два года, Элара. — Голос у него был ровный. Такой же ровный, как у него всегда — когда он отдавал приказы слугам или велел зарубить бунтарей. — Это всего лишь два года. Потом ты вернёшься домой, и мы будем в безопасности.

Я не ответила. Что тут отвечать, когда решение уже принято, а ты — просто строчка в чужом договоре?

На следующее утро за мной прислали карету. Чёрную, с серебряным оленем на дверце — гербом Северного двора. Она стояла посреди нашего двора как оскорбление, как надгробие, и лошади мотали головами, будто чуяли, что везут на заклание.

Служанка Вера упаковала мои вещи в два сундука. Я взяла три. Назло. Если меня везут в клетку — пусть клетка будет просторной.

— Госпожа, — прошептала Вера, когда я уже стояла у кареты, — вы вернётесь. Два года — это не вся жизнь.

— Для меня вся, — сказала я и шагнула внутрь.

Северный двор встретил меня снегом в середине осени. Здесь он лежал на башнях и карнизах, будто кто-то нарочно набросал белых платков на трупы зданий. Замок был огромным и некрасивым — не парадная красота южных дворцов, а что-то другое, военное, угрюмое, построенное не для того, чтобы восхищать, а для того, чтобы держать оборону.

Меня провели через три двора и два моста, прежде чем впустили в главный зал. Там стояли придворные — человек тридцать, все в тёмном, все с холодными лицами, и молча смотрели, как меня вводят. Я прошла по красной дорожке с прямой спиной и опущенными плечами: не сгорблено — это слабость, не вздёрнуто — это вызов. Золотая середина. Я три года училась этой походке.

Он стоял в конце зала.

Я его узнала сразу — не потому, что видела портреты (те были лживы), а потому, что весь зал чуть сдвинулся в его сторону, как трава под ветром. Принц Кайэн Северного двора был высоким, темноволосым, с резкими чертами лица, которые красивыми можно было назвать только с большой натяжкой. Красивость подразумевает мягкость. У него её не было ни грамма.

Он смотрел на меня так, будто я — задача, которую нужно решить. Не женщина. Не человек. Задача.

— Элара Серебряного Пепла, — сказал он. Голос — низкий, чуть хриплый, с интонацией человека, привыкшего говорить медленно, потому что его всё равно слушают. — Добро пожаловать в Северный двор.

В «добро пожаловать» не было ни капли тепла.

— Принц Кайэн, — ответила я. — Северный двор впечатляет. Особенно снег в октябре.

Кто-то из придворных сдавил смешок. Принц не улыбнулся, но что-то на секунду мелькнуло в его глазах — интерес? Или просто раздражение?

— Вас проводят в ваши покои, — сказал он. — Обед в три. Прошу не опаздывать.

И отвернулся. Просто отвернулся — как будто аудиенция закончена, как будто я уже выполнила функцию присутствия и могу быть сложена обратно в шкатулку до следующего раза.

Я стояла секунду — одну, не дольше — и повторила себе всё, чему учила мать. Дышать. Не показывать. Держать лицо.

Потом пошла за слугой.

Покои мне выделили на третьем этаже северного крыла. Большие, холодные, с камином, который слуга немедленно затопил, и окном, которое смотрело не в сад, а в глухую каменную стену. Я долго стояла перед этим окном и смотрела в камень.

Потом достала из сундука кинжал — тот самый, который отец не знал, что я взяла — и засунула под матрас.

Два года. Я могу продержаться два года.

За ужином он сел напротив. Именно напротив — не во главе стола, не рядом, а прямо через стол, и смотрел на меня всё время, пока слуги разносили блюда. Не пристально — хуже. Рассеянно. Как на предмет обстановки.

— Вы не едите, — сказал он наконец.

— Я не голодна.

— Дорога длинная. Вы должны быть голодны.

— Принц Кайэн, — произнесла я очень спокойно, — я существую уже двадцать два года и примерно представляю, когда я голодна, а когда нет.

Пауза. Он взял бокал, медленно поднёс к губам.

— У вас острый язык для заложницы, — сказал он.

— У вас странные ожидания для тюремщика.

Это был неосторожный ответ. Я это знала, пока он ещё не успел долететь до его ушей. Но слова уже висели в воздухе, и придворные за длинным столом сделали вид, что глухие.

Принц поставил бокал. Медленно. Посмотрел на меня — и на этот раз не рассеянно. Этот взгляд был другим: точным, изучающим, с каким-то нехорошим расчётом.

— Тюремщики, — произнёс он тихо, — обычно не сажают своих заложников за один стол с собой.

— Обычно, — согласилась я, — заложники не приезжают с тремя сундуками.

Я не знаю, что он хотел ответить. Потому что именно в этот момент дверь зала распахнулась, и вошёл человек в дорожном плаще, с запорошенными снегом плечами. Он что-то шепнул принцу на ухо — и лицо Кайэна изменилось. Не сильно. Просто похолодело ещё на градус.

— Прошу прощения, — сказал он и встал.

Я смотрела, как он уходит, и думала: что сейчас случилось? Что за новость потушила в нём даже то слабое мерцание, которое там было?

И почему я вообще задаю этот вопрос?

Он мой враг. Он купил меня за два года жизни. Мне не должно быть дела до его лица.

Но когда я поднялась к себе и легла в чужую кровать, под чужие одеяла, в городе, где меня никто не знает и никто не любит, — я поняла, что думаю не о доме. Я думаю о том, что именно ему шепнули на ухо.

И что это значит для меня.