Глава 1. Заложница

Я поняла, что меня продали, когда отец не поднял взгляда от бумаг.

Не когда он объявил об этом за ужином. Не когда мать начала плакать в платок. А именно тогда – за дубовым столом его кабинета, пропахшим табаком и воском, – когда он подписал договор и по-прежнему смотрел в пергамент, а не на меня. Старший лорд клана Серебряного Пепла не мог встретиться со мной взглядом.

– Два года, Элара. – Голос у него был ровный. Такой же ровный, как у него всегда – когда он отдавал приказы слугам или велел зарубить бунтарей. – Это всего лишь два года. Потом ты вернешься домой, и мы будем в безопасности.

Я не ответила. Что тут отвечать, когда решение уже принято, а ты – просто строчка в чужом договоре?

На следующее утро за мной прислали карету. Черную, с серебряным оленем на дверце – гербом Северного двора. Она стояла посреди нашего двора как оскорбление, как надгробие, и лошади мотали головами, будто чуяли, что везут на заклание.

Служанка Вера упаковала мои вещи в два сундука. Я взяла три. Назло. Если меня везут в клетку – пусть клетка будет просторной.

– Госпожа, – прошептала Вера, когда я уже стояла у кареты, – вы вернетесь. Два года – это не вся жизнь.

– Для меня вся, – сказала я и шагнула внутрь.

Северный двор встретил меня снегом в середине осени. Здесь он лежал на башнях и карнизах, будто кто-то нарочно набросал белых платков на трупы зданий. Замок был огромным и некрасивым – не парадная красота южных дворцов, а что-то другое, военное, угрюмое, построенное не для того, чтобы восхищать, а для того, чтобы держать оборону.

Меня провели через три двора и два моста, прежде чем впустили в главный зал. Там стояли придворные – человек тридцать, все в темном, все с холодными лицами, и молча смотрели, как меня вводят. Я прошла по красной дорожке с прямой спиной и опущенными плечами: не сгорблено – это слабость, не вздернуто – это вызов. Золотая середина. Я три года училась этой походке.

Он стоял в конце зала.

Я его узнала сразу – не потому, что видела портреты (те были лживы), а потому, что весь зал чуть сдвинулся в его сторону, как трава под ветром. Принц Кайэн Северного двора был высоким, темноволосым, с резкими чертами лица, которые красивыми можно было назвать только с большой натяжкой. Красивость подразумевает мягкость. У него ее не было ни грамма.

Он смотрел на меня так, будто я – задача, которую нужно решить. Не женщина. Не человек. Задача.

– Элара Серебряного Пепла, – сказал он. Голос – низкий, чуть хриплый, с интонацией человека, привыкшего говорить медленно, потому что его все равно слушают. – Добро пожаловать в Северный двор.

В «добро пожаловать» не было ни капли тепла.

– Принц Кайэн, – ответила я. – Северный двор впечатляет. Особенно снег в октябре.

Кто-то из придворных сдавил смешок. Принц не улыбнулся, но что-то на секунду мелькнуло в его глазах – интерес? Или просто раздражение?

– Вас проводят в ваши покои, – сказал он. – Обед в три. Прошу не опаздывать.

И отвернулся. Просто отвернулся – как будто аудиенция закончена, как будто я уже выполнила функцию присутствия и могу быть сложена обратно в шкатулку до следующего раза.

Я стояла секунду – одну, не дольше – и повторила себе все, чему учила мать. Дышать. Не показывать. Держать лицо.

Потом пошла за слугой.

Покои мне выделили на третьем этаже северного крыла. Большие, холодные, с камином, который слуга немедленно затопил, и окном, которое смотрело не в сад, а в глухую каменную стену. Я долго стояла перед этим окном и смотрела в камень.

Потом достала из сундука кинжал – тот самый, который отец не знал, что я взяла – и засунула под матрас.

Два года. Я могу продержаться два года.

За ужином он сел напротив. Именно напротив – не во главе стола, не рядом, а прямо через стол, и смотрел на меня все время, пока слуги разносили блюда. Не пристально – хуже. Рассеянно. Как на предмет обстановки.

– Вы не едите, – сказал он наконец.

– Я не голодна.

– Дорога длинная. Вы должны быть голодны.

– Принц Кайэн, – произнесла я очень спокойно, – я существую уже двадцать два года и примерно представляю, когда я голодна, а когда нет.

Пауза. Он взял бокал, медленно поднес к губам.

– У вас острый язык для заложницы, – сказал он.

– У вас странные ожидания для тюремщика.

Это был неосторожный ответ. Я это знала, пока он еще не успел долететь до его ушей. Но слова уже висели в воздухе, и придворные за длинным столом сделали вид, что глухие.

Принц поставил бокал. Медленно. Посмотрел на меня – и на этот раз не рассеянно. Этот взгляд был другим: точным, изучающим, с каким-то нехорошим расчетом.

– Тюремщики, – произнес он тихо, – обычно не сажают своих заложников за один стол с собой.

– Обычно, – согласилась я, – заложники не приезжают с тремя сундуками.

Я не знаю, что он хотел ответить. Потому что именно в этот момент дверь зала распахнулась, и вошел человек в дорожном плаще, с запорошенными снегом плечами. Он что-то шепнул принцу на ухо – и лицо Кайэна изменилось. Не сильно. Просто похолодело еще на градус.

– Прошу прощения, – сказал он и встал.

Я смотрела, как он уходит, и думала: что сейчас случилось? Что за новость потушила в нем даже то слабое мерцание, которое там было?

И почему я вообще задаю этот вопрос?

Он мой враг. Он купил меня за два года жизни. Мне не должно быть дела до его лица.

Но когда я поднялась к себе и легла в чужую кровать, под чужие одеяла, в городе, где меня никто не знает и никто не любит, – я поняла, что думаю не о доме. Я думаю о том, что именно ему шепнули на ухо.

И что это значит для меня.