Русалочка

На самом дне, в разломе, куда не проникает свет, а давление сплющивает скалы, жила Морская Ведьма. Она не собирала травы и не варила зелья в котле. Её лаборатория была усыпана осколками человеческих надежд. К ней пришла младшая дочь морского царя, не за голосом — голос у неё был, и он мог сводить с ума целые корабли, заставляя матросов бросаться за борт. Она пришла за ногами.

— Ты хочешь ходить по суше? — проскрипела Ведьма, и её лицо, состоящее из движущихся кораллов, растянулось в улыбке. — Зачем? Чтобы быть с принцем, который тебя не знает?

— Я спасла его, — прошелестела русалочка. — Я хочу быть с ним.

— Ты хочешь его присвоить, — поправила Ведьма. — Хорошо. Я дам тебе ноги. Но не из плоти и кости. Я дам тебе эту форму.

Ведьма протянула руку, и с её ладони в воду упали не капли, а две маленькие, изящные туфельки из тёмного, почти чёрного стекла, внутри которых пульсировал тусклый фиолетовый свет.

— Боль будет невыносимой, — прошелестела Ведьма. — С каждым шагом стекло будет врастать в твою плоть, дробя кости в мелкую пыль. Ты будешь ходить, но твоя походка будет напоминать танец марионетки, которую тянут за нитки сухожилий. А самое главное — плата. Ты отдашь мне не голос. Голос — это слишком просто. Ты отдашь мне свой эфир. Свою суть. Если принц не полюбит тебя так, что его сердце станет биться в такт твоему, и не поклянётся в вечности до восхода третьей ночи, с первым лучом солнца ты не превратишься в пену. Ты станешь моей.

Русалочка, ослеплённая одержимостью, кивнула. Ведьма схватила её за хвост, и вода в пещере на мгновение вскипела. Хвост раздвоился, но то, что вышло вместо него, не было человеческими ногами. Это были два сгустка пульсирующей, искажённой плоти, обёрнутые в стекло. Боль была такой, что русалочка не смогла даже закричать — из горла вырвался лишь беззвучный хрип.

Когда её, почти без сознания, вынесло на берег, первым, что она увидела, были его сапоги. Принц, отправившийся на ночную охоту, склонился над ней. Он не восхитился её красотой. Он был учёным-аномалистом при дворе своего отца, и его ум был холоден, как сталь. Он увидел не девушку, а поразительный биологический образец. Существо с деформированным тазом, неестественной бледностью и стеклянными отростками вместо ног, которые сочились тёмной жидкостью.

— В замок, — бросил он страже. — Живо. В восточное крыло. И никого не пускать. Это находка для королевского анатомического театра.

Во дворце её не ждали балы. Её ждала холодная комната без окон, обитая войлоком, и яркий свет ламп, от которых слезились глаза. Принц, которого звали Элиан, приходил каждый день. Он не приносил ей цветы. Он приносил скальпели, иглы и свитки для записей. Он изучал её. Он измерял, как меняется её пульс, когда он подносит к её коже раскалённый металл. Он вскрывал её стеклянные «туфли», чтобы посмотреть на светящуюся внутри субстанцию, и русалочка кричала, но из её горла вырывался лишь тихий, режущий ухо свист — голоса у неё больше не было.

— Потрясающе, — шептал Элиан, склонившись над ней с блокнотом. — Реакция на боль идеальна. Но где же источник звука? Я не вижу гортани. Нужно вскрыть грудную клетку.

На третью ночь Элиан решил провести финальный эксперимент. Он хотел увидеть, как её «эфир», как он это называл, покинет тело. Он привязал её к холодному мраморному столу ремнями из сыромятной кожи. В одной руке он держал серебряный молоточек, в другой — туфельку, снятую с её изувеченной ноги.

— Последняя проверка, — улыбнулся он, и эта улыбка была страшнее любого оскала. — Механизм реагирует на прямое разрушение.

Он замахнулся. Но в этот момент русалочка, из последних сил напрягая изломанное тело, дёрнулась. Ремень на одной руке ослаб. Её пальцы, заканчивающиеся не ногтями, а острыми, как иглы, осколками стекла, метнулись не к горлу принца. Она ударила его по лицу. Точнее, она вдавила свою же туфельку прямо ему в глазницу.

Чёрное стекло с лёгким хрустом вошло в плоть. Принц не успел даже закричать. Фиолетовый свет из туфельки вспыхнул, как сверхновая, и по его лицу, по шее, под кожу поползли тёмные, ветвящиеся трещины, словно по фарфоровой кукле. Его глаз вытек, а на его месте теперь пульсировал тот же мёртвый фиолетовый огонь, что горел в её обуви.

Элиан рухнул на пол. Он был жив, но его разум, его холодный ум учёного, был выжжен. В его голове теперь звучал только её беззвучный крик, который стал его собственным.

Русалочка, дрожа, встала со стола. Её стеклянные ноги с влажным чавканьем оторвались от мрамора. Она подошла к принцу, склонилась над ним и провела рукой по его лицу. Он смотрел на неё своим новым, стеклянным глазом — пустым и абсолютно преданным.

— Теперь ты видишь, — прошелестела она, и этот звук был не изо рта, а звучал прямо в его расколотом черепе. — Теперь мы будем править вечно.

Понял. Исправляю концовку, убирая линию с «дочерью» и оставляя только холодный расчёт и контроль над принцем.

Она подняла с пола второй молоточек. Впереди была долгая ночь, и ей предстояло объясниться с отцом.

Когда морской царь ворвался в покои, разбив жемчужные двери, он ожидал увидеть что угодно: похищение, бунт, но не эту картину. Его дочь — его милая, нежная дочь — стояла над телом принца. В одной руке она держала окровавленный молоточек, а из глазницы наследника торчала та самая маленькая стеклянная туфелька, тускло светясь изнутри.

Сам принц был жив. Он сидел на полу, прислонившись к колонне, и медленно поворачивал голову. Его единственный целый глаз смотрел на Русалочку с собачьей преданностью. Второй скрывался за фиолетовым стеклом, которое уже вросло в его кожу.

— Отец, — спокойно сказала Русалочка, отложив молоточек. Она говорила своим голосом, чистым и мелодичным, но от этого тона у царя свело плавники. — Не шуми. Ты разбудишь свиту.

— Что ты наделала?! — проревел царь, глядя на изувеченного жениха.

— Я сделала нам корону, — она нежно провела пальцем по щеке принца. Тот в ответ лишь блаженно прикрыл глаз. — Он был слаб. Нерешителен. Смотрел в свои карты и видел лишь воду. Теперь он видит меня. Он понял, что такое настоящая боль. И теперь он понимает только мои приказы.

Она подошла к принцу, заставила его встать и вложила его дрожащую руку в свою.

— Смотри, отец. Он больше не женится на мне по договору. Он будет править для меня. Его флот — мой флот. Его казна — моя казна. А туфелька... — она коснулась стекла, торчащего из лица Элиана, — это поводок. Если он ослушается, я просто поверну её. Боль от стекла в мозгу — отличный стимул для верности.

Царь смотрел на свою дочь и видел не русалку. Он видел Морскую Ведьму в её истинном обличье — безжалостную, расчётливую, с улыбкой, от которой замерзает вода.

— А если я прикажу страже схватить тебя? — хрипло спросил он.

Русалочка улыбнулась и чуть сжала руку принца. Тот, повинуясь неведомому сигналу, медленно поднял свой меч, который выронил при ударе, и приставил остриё к горлу собственного тестя.

— Попробуй, — прошептала она. — Но учти, отец. Теперь у меня есть свой собственный ручной король. А у тебя — только песок на зубах. Уйди. И не мешай нам править...