13 лет д.п.л. 1-й цикл. Глухая девочка.
Илан оторвался от чертежа и посмотрел на дочь поверх очков. Нила сидела на краю его рабочего стола, болтая ногами, и смотрела с тем самым выражением, после которого обычно начинался допрос.
— Просто спрашиваю, — ответил он с улыбкой.
— У камня?
— Ну… — Илан отложил перо и потёр переносицу. — Не совсем. Скорее, у Лора.
Глаза Нилы загорелись. Она спрыгнула со стола и подошла ближе.
— И он тебе отвечает? Прям словами говорит?
— Не словами. — Илан попытался подобрать объяснение и вдруг понял, что никогда раньше не задумывался об этом. Как объяснить то, что для тебя так же естественно, как дыхание? И зачем вообще объяснять, как дышать? — Я просто чувствую его намерение. Как интуитивное одобрение или отказ.
Он посмотрел на дочь, ожидая кивка, но Нила стояла и хмурилась.
— Вот как ты чувствуешь, через сколько загорится пятое солнце, или что сегодня будет ветреная погода, — добавил он.
В комнате повисла тишина.
— Но я не чувствую, — сказала Нила.
Илан открыл рот, закрыл. Снова открыл. А дальше последовал долгий разговор, в ходе которого пятилетняя Нила Конни, дочь зодчих из Дома Мастеров, поняла, что она глуха.
Не в том смысле, что она не слышала других людей — Лор не допустил бы такой несправедливой болезни. Она не слышала самого Лора. Не умела просить, не умела чувствовать, не понимала, что нужно делать и испытывать во время просьбы. Когда другие дети могли внезапно пойти домой, потому что “скоро пойдет сильный дождь”, Нила смотрела на чистое небо и никак не могла понять, с чего они это взяли. Когда соседский балованный мальчишка пнул мяла, безобидную домашнюю зверушку, а на следующий день, весь бледный и измученный, рассказывал, что всю ночь ему снилось, как его самого пинает огромное страшное существо, Нила не верила и думала, что ему просто стыдно.
Знакомые хранители разводили руками — такие феномены встречаются крайне редко, но все же бывают, рождаются раз в несколько десятков лет. «Глухих от рождения» не лечили. Считалось, что Лор сам выбрал для них иную роль — быть абсолютно самими собой, без его прямого шёпота. Их судьбой обычно становилась глубокая учёность, философия или архивное дело — места, где требовался холодный, не замутнённый интуицией ум.
И этого как раз у Нилы было не отнять. Если Лор с ней не разговаривает, решила она, значит, придётся понять его язык по-другому.
Она начала вести дневник наблюдений. Всё, что не могла «услышать», она старалась вычислить. Зарисовывала облака, направление ветра, поведение птиц за несколько часов до того дождя, о котором «знали» другие. Через год у неё была собственная, почти безошибочная система признаков приближающегося ненастья.
Тайком наблюдала за работой отца. Записывала каждую озвученную им просьбу, выстраивала систему тона голоса и формулировок, выискивала закономерности и частоту отклика. Дотошно допытывалась, какие именно ощущения помогают ему понять материю, чем отличается ответ камня, дерева или металла, чем доводила Илана до дергающегося глаза.
Родители смотрели на все это с жалостливым сочувствием. Нилу не могут взять в академию, она никогда не станет достойным и правомерным представителем какого-либо Дома, не сможет применить на практике собственные теории и наблюдения. Все, чем она занималась: смотрела, как у других людей протекает жизнь, в то время как сама сидела взаперти собственного недуга за толстым мутным стеклом.
Но в одиннадцать лет, за год до возраста, в котором остальные поступали в академию, Нила Конни совершила первый в своей жизни безрассудный и отчаянный поступок: пошла прямиком в дом главного Хранителя их круга. Холден Долен, завидев на своем пороге худощавую невысокую девочку с огромными перепуганными глазами, решил, что его сын в очередной раз доводит соседей. Но те дети, которые приходили к нему жаловаться, обычно выглядели обиженными и оскорбленными, а эта девочка, сжимающая стопку толстых потрепанных тетрадей, смотрела на него так, будто от предстоящего разговора зависела ее жизнь.
— Меня зовут Нила Конни, – чуть слышно пролепетала она. Собственный голос показался Ниле жалким и не стоящим внимания, так что она сделала паузу, прочистила горло, и продолжила так громко и четко, как только мог маленьких ребенок в присутствии главного человека в круге, – Вы, наверно, уже слышали обо мне!
Холден спрятал улыбку за серьезным выражением лица и кивнул, приглашающе поведя рукой в сторону дома.
— Да, наслышан. Проходи. Похоже, у тебя ко мне какое-то крайне важное дело.
Нила на негнущихся ногах прошла в дом, устроившись на кресле с идеально прямой спиной. Холден изо всех сил постарался сохранить нейтральное лицо. В этот момент девочка очень напоминала Тею.
— Вы должны знать, что я глуха, – подрастеряв прежний запал,начала Нила, – И я понимаю, что мне нечего делать в академии среди нормальных детей.
Мужчина нахмурился, собираясь возразить, но она вдруг хлопнула принесенными тетрадями по столу, сама же ойкнула от этого, и продолжила сбивчивым речитативом:
— Пользы от меня мало, но я правда очень терпеливая и наблюдательная, я могу помочь, только если мне позволят, пожалуйста, посмотрите, я правда очень хочу понять….
Они сидели в кабинете Холдена почти ползаката. Нила разложила перед ним свои тетради — за три года наблюдений их набралось четыре штуки, — и страницу за страницей показывала записи. Вот схема облаков над Люменом, составленная за год наблюдений, с пометками о том, какая форма предвещает дождь, какая — ветер, а какая — ясную погоду. Вот таблица, сравнивающая формулировки просьб, которые использовал её отец, и скорость отклика на них. Вот расчёты, из которых следовало, что, чем подробнее объяснить камню, какие люди будут жить в будущем доме, тем точнее и удобнее будет сам дом, а строительство легче. Вот график, показывающий, как меняется податливость дерева в зависимости от времени суток и положения солнц.
Холден листал страницы, и его брови поднимались всё выше.
— Ты сама всё это составила? — спросил он, останавливаясь на схеме движения ветров над долиной.
— Сама, — быстро закивала Нила. — Я не могу чувствовать то, что чувствуют другие. Но я могу наблюдать, записывать, сравнивать, искать закономерности. И когда я нахожу закономерность, я могу предсказать, что будет дальше, даже не слыша Лора.
— Это работа Смотрителя, — заметил Холден. — Ты хочешь в Дом Смотрителей?
— Я… не знаю, – растерянно ответила Нила. О том, что Дом можно выбрать, она еще не слышала, – Я…просто хочу быть полезной. И хоть чуть-чуть разбираться в том, в чем разбираются остальные.
Холден откинулся в кресле и долго смотрел на неё. Перед ним сидела девочка, которую Лор лишил самого главного, что было у людей их мира — связи с ним. Но вместо того чтобы смириться, она превратила свой недостаток в инструмент.
Главный Хранитель видел пользу от холодного, аналитического ума в мире, управляемом чувством, и, как самый приближенный к Лору, верил в мудрость и непостижимость его замысла. Но он также и понимал, что в академии, где в первую очередь учат как раз слышать, чувствовать и просить, Ниле будет нелегко.
В итоге был найден компромисс, оформившийся в официальное письмо за подписью Совета Академии.
“Нилe Конни, дочери зодчего Илана Конни из Дома Мастеров, разрешается сдать вступительные испытания на общих основаниях. Ввиду уникальности её природных особенностей, итоговое решение о зачислении будет принято Советом по результатам не практической демонстрации чувствительности, а на основе оценки её теоретических знаний, аналитических способностей и глубины понимания принципов взаимодействия с миром. Рекомендуется рассматривать поступающую вне контекста принадлежности ее к Дому.”
Проще говоря, ей дали шанс проявить себя.
Через год окрыленная Нила поступила в академию, и практически сразу уяснила несколько негласных правил: во-первых, на ее “аналитические способности и глубину понимания” студентам было также глубоко и аналитически плевать. Не можешь с ходу оживить росток — ты неудачник. Не чувствуешь, что преподаватель собирается задать вопрос именно тебе, — ты мишень. Не можешь попросить чернила не пролиться на пергамент — ты неряха. Мир академии говорил на языке интуиции и лёгкости, а Нила оставалась немой чужачкой, вечно спотыкающейся о невидимые пороги.
Во-вторых, жалость была хуже презрения. Среди второкурсников ярче всех горели два солнца — наследник Хранителей Эреб Долен и наследница Смотрителей Алатея Ребаф. Эреб, узнав про ее особенность, мельтешил вокруг, привлекая нежелательное внимание. Среди студентов считалось, что Нила его развлекает, как диковинная зверушка. Он же, казалось, и вправду видел в ней занятный эксперимент — подходил на переменах, задавал странные вопросы (“А ты вообще-вообще ничего не слышишь? А если бы тебе Лор прямо на ухо кричал — тоже не услышала бы? А просьбы не работают, потому что ты не чувствуешь цикл, или просто мысль не можешь сформулировать? А если бы тебе нужно было описать Лора, твоими методами, как отдельное существо, как бы ты это сделала?”), а потом с показной легкостью покровителя, снизошедшего до отстающего, мог бросить ей на стол идеально выполненное, скучное домашнее задание по “Основам ответа Лора, трактовки снов и образов”, которое она физически не могла выполнить сама, не видя ни каких-то необычных снов, ни образов.
Сначала Нила молча возвращала тетрадь, сгорая от стыда и унижения, считая его поступки жалостливыми и снисходительными. Но в один из таких разов, через пару закатов после возвращения тетради, к ней подошел Шен. Несоразмерно большой для своего возраста, высокий и молчаливый наследник Мастеров, он всегда был там, где был Эреб,огромной тихой тенью следовавший за ярким солнцем.
— Тебе нужно. Почему вернула? — низким голосом спросил он, кладя злополучную тетрадь на ее стол.
Нила отодвинула ее на край
— Мне не нужны подачки.
— Подачки?
— Показательные широкие жесты, так и кричащие о великодушии несравнимого Эреба по отношению к жалкой калеке, — зло выдохнула Нила. Может, это и было немного несправедливо, но ее действительно унижало подобное отношение.
— Это тетрадь, – недоуменно уточнил Шен тоном, которым обычно общаются с пятилетними детьми, – Даже если бы она и кричала, ты бы не услышала.
Нила возмущенно вскинула голову: издевается?! Но Шен стоял, горой возвышаясь над ее столом, и смотрел спокойно, с легким налетом искреннего непонимания. В его глазах не было ни привычной насмешки, ни снисходительной жалости, которыми её уже так щедро наградили за эти месяцы. Была лишь простая, даже несколько тупая констатация факта, словно он говорил о погоде. “Дождь идёт. Ты не слышишь Лора. Это тетрадь.”
Его фраза повисла в воздухе такой нелепой, такой оглушающе прямой, что ярость Нилы споткнулась и застряла у неё в горле. Она не знала, что на это ответить. Оскорбиться? Но он, кажется, даже не понял бы, на что именно. Объяснить? Слова “гордость” и “унижение” казались сейчас слишком сложными для этого каменного лица.
— Он… — начала она сбивчиво. — Он делает это, чтобы показать всем, какой он… добрый. Или чтобы потешить своё любопытство. Я для него — диковинка.
Шен нахмурился, не соглашаясь.
— Эреб любопытный, да. Но он не злой. Он тебе помогает, а помощь — это хорошо. Почему ты её отвергаешь?
— Потому что я не просила о помощи! — выпалила Нила, и тут же осеклась. Она действительно не просила. Она молила Лора, судьбу, хоть кого-нибудь дать ей силы справиться самой. Но не Эреба.
— Хм, — глубокомысленно произнёс Шен, склоняя свою большую голову набок. — А если ты упадёшь, и рядом будет Эреб, ты тоже скажешь “не трогай, я сама”?
— Это не одно и то же!
— Почему? Задание — это препятствие. Он помогает его преодолеть, как поднять упавшего.
Его логика была чудовищно примитивной, как удар молотка, и от этого — неотразимой. Она разбивала все её хитросплетённые мысли о гордости и социальных играх в мелкую пыль. Для Шена мир, видимо, делился на простые категории: друг/не друг, препятствие/помощь, можно сделать/нельзя сделать. И в его картине мира Эреб, предлагающий тетрадь, был в категории “друг, предлагающий помощь для преодоления препятствия”.
Он взял тетрадь и аккуратно, с неожиданной для его грубоватых пальцев точностью, положил её ровно в центр её стола.
— Он не думает, что ты калека. Скорее, что ты… ну, вроде как интересная задача. Ему нравится решать задачи. А ещё, — Шен сделал крошечную паузу, — он видит, как ты стараешься, и уважает это. Больше, чем тех, у кого всё получается с первого раза, но они не ценят.
С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Нилу сидеть в полной прострации. Его уход был таким же бесшумным, как и появление.
Нила уставилась на лежащую перед ней тетрадь. Аккуратный, чуть наклонный почерк Эреба заполнял страницы. Он не просто дал ответы — он подробно расписал логику “прочтения” образов от Лора, привёл примеры, нарисовал схемы. Это больше не напоминало “подачку”, скорее руководство. Попытка передать понимание, пусть и того языка, которого она была лишена.
Возможно, Шен со своей прямолинейной логикой был прав. Возможно, она сама нагромоздила вокруг этой помощи столько баррикад из обиды и гордыни, что перестала видеть суть.
Она не сказала “спасибо”. Ни Эребу, ни Шену. Но в следующий раз, когда Эреб, хихикая, бросил на её стол исправленное сочинение по “Этике диалога с неживой материей”, она лишь кивнула, забрала его и… оставила у себя. Не для того, чтобы списать. На самом деле ей таких заданий не давал ни один преподаватель. А чтобы проанализировать. Уловить шаблоны, понять, как мыслят те, кто слышит. Превратить его интуитивные озарения в свою систему правил.
…В-третьих, единственным человеком, кто не пытался её встроить в иерархию немедленно, оказалась Алатея Ребаф из Дома Смотрителей. Не потому, что была добра, а потому, что была слишком занята собой. Тея с первого дня вела себя как полновластная хозяйка, ещё только присматривающая к своему будущему владению. На Нилy она смотрела как на статистику, нейтральный элемент интерьера — не друг, не враг, просто часть обстановки академии. И в этой отстранённой объективности было, как ни странно, спасение. С Теей можно было сидеть в одной аудитории, не чувствуя на себе её оценивающего взгляда. Она игнорировала Нилу так совершенно, что это почти походило на уважение.
За несколько лет они не перекинулись и словом, и Нила убеждала себя, что ее это полностью устраивает. Она привыкла наблюдать из тени, и тень Теи была самой удобной: густая, непроницаемая, надёжная. Зато саму Тею Нила изучила до мельчайших деталей, и иногда, очень-очень редко, когда та по рассеянности кивала ей в коридоре или случайно встречалась взглядом в столовой, Ниле казалось, что её тоже знают. Что кто-то видит её так же подробно, как она видит других.
Разумеется, это было не так: Тея не изменяла себе, выстраивая такую высокую стену, что даже Эреб, ее собственный жених, не всегда мог через нее перелезть. Но и Нила чувствовала себя стеной, просто из другого материала. Если Тея была гранитом: твёрдым, холодным, неподатливым, то Нила — кирпичом: вроде бы проще, грубее, зато каждый кирпичик уложен осознанно, по собственной системе. И это сравнение роднило их где-то глубоко в ее душе. Там, где глухая девочка всё ещё надеялась, что однажды кто-нибудь подойдёт и просто постоит рядом.