Глава 3. Пепел на пороге

Морвена несли вдвоем, и он был тяжелый, как всякий, из кого вынули кровь.

Вэйлен думал, что будет наоборот. Он всю дорогу до караульной ждал, что тело окажется легким, пустым, как выпитый мех, и злился на себя за эту мысль, и все равно ждал. Но Морвен весил столько, сколько весил при жизни, и на каждом повороте узкой лестницы старая его голова стукалась о камень, и Вэйлен придерживал ее ладонью, и на четвертом повороте начал ругаться вслух, потому что иначе пришлось бы молчать.

Караульная старого крыла была пуста и выстужена. Жаровня стояла нетопленая, на столе лежала чья-то недоеденная краюха, уже каменная, и рядом с ней сохли две кружки. Кружки Вэйлен узнал. Из одной пил Ирвин, из другой Соло, оба пропали на обходе в первую неделю этой луны, и никто не вымыл их посуду, потому что мыть чужие кружки в караульной считалось дурной приметой.

Они положили Морвена на длинный стол.

Тарен подошел к стене, где в дубовую балку было вбито сорок крюков, и снял с пояса ключ.

– Твоя рука, – сказал он. – Ты нашел, ты и вешай.

Вэйлен взял тяжелое черное железо. Ключ Морвена был выкован под его руку и никуда больше не годился: бородка кривая, ушко расплющенное, потому что старик имел привычку сбивать им лед с петель. На головке стояла зарубка рода, три косые черты.

Он повесил его на свободный крюк и отступил.

Ключей было восемь. Восемь черных ключей висели в ряд, каждый под своим крюком, и Вэйлен знал их все по бородкам, и на всех восьми зарубки были разные, и все восемь появились здесь за одну луну. Морвен стал девятым.

Тридцать один крюк оставался пустым.

– Раньше их снимали, – сказал Тарен, глядя на стену. – Когда тело возвращалось домой, ключ уходил в могилу с хозяином. Сюда вешали только тех, кого не нашли. За триста лет до этой луны на этой балке висело два ключа, мальчик. Два.

– А теперь девять.

– Теперь девять. – Тарен повернулся к нему. – И если ты хочешь знать, что происходит в Доме, не слушай советов и не читай указов. Приходи сюда и считай железо.

Вэйлен провел ладонью по пыли под крюками.

Пыль лежала ровным серым слоем, старая, слежавшаяся. И в ней, под тем крюком, где еще вчера висел ключ Морвена, был свежий след: полукруг, стертый чьими-то пальцами. Кто-то снимал ключ и вешал обратно, и делал это недавно, и делал не в первый раз.

Тарен сказал, что снял этот ключ сам, и Тарен не соврал: веко не дрогнуло. Но полукруг в пыли был не один. Их было три, один поверх другого, разной глубины.

– Мне нужно наверх, – сказал Тарен. – Пока Владычица не собрала совет, у меня есть право говорить, и я им воспользуюсь. Ты останешься здесь.

– Нет.

– Вэйлен.

– Наставник, – сказал Вэйлен, – нас трое. Один из троих лежит в нижнем карауле, куда ее перевели устным приказом позавчера. Ты правда думаешь, что я буду сидеть в караульной и греть жаровню?

Тарен посмотрел на него долго, потом коротко кивнул, будто отвечал не Вэйлену, а какому-то своему давнему спору.

– Возьми ее и уводи в старое крыло, – сказал он. – В келью твоей матери, туда не сунется никто. И, мальчик. Что бы она тебе ни сказала, не спорь с ней и не объясняй. Просто уводи.

Нижний караул сидел на девятом ярусе, у поворота к длинной лестнице.

Вэйлен спустился туда бегом и еще на подходе услышал, как кто-то ровно и зло скребет металлом по металлу.

Кайла сидела на приступке одна, спиной к нише, и точила стилет. Точила плохо, слишком сильно нажимая, и Вэйлен по звуку понял это раньше, чем увидел ее лицо.

– Испортишь, – сказал он вместо приветствия.

– Не твое дело.

– Мое. Этот стилет казенный, и когда ты его сточишь, писать объяснение мне.

Она подняла голову.

Кайла была молода, младше всех, кто носил серый плащ: девяносто лет, из них двенадцать в стражах. Вэйлен помнил ее еще девчонкой, что бегала по галереям с чужими донесениями, и потом много лет не замечал, а потом однажды заметил и с тех пор старался не смотреть слишком долго, потому что смотреть было приятнее, чем следовало.

– Морвен? – спросила она.

– Да.

Она не охнула, не спросила как. Она просто отложила стилет, вытерла ладони о колени и сидела, глядя в пол, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы уложить внутри новую тяжесть и не показать этого никому.

– Девятый, – сказала она.

– Ты считаешь.

– Я вешала на крюк троих, – сказала Кайла. – Считать меня учили, страж, до девяти как-нибудь дотяну. – Она подняла глаза, и в них было столько злости, что Вэйлену стало легче: со злыми проще, чем с испуганными. – Меня перевели сюда позавчера. С Пятой печати, где я стояла двенадцать лет и где меня знала каждая ступенька. Приказ пришел устно. Без бумаги, без печати Первого стража, без ничего. Пришел плащ, красивый такой, и сказал: собирайся, девочка, ты нужна внизу.

– И ты собралась.

– А что мне было делать? Спорить с приказом Владычицы?

– Приказ Владычицы приходит с бумагой.

– Вот и я так сказала. – Кайла усмехнулась одной стороной рта. – А он ответил, что бумага будет к вечеру, и погладил меня по щеке, и я до сих пор жалею, что не откусила ему палец.

Вэйлен присел на корточки напротив.

– Собирайся, – сказал он. – Уходим в старое крыло.

– Нет.

– Кайла.

– Нет, – повторила она и подобрала стилет. – Я не побегу прятаться в чью-то келью, пока в моем Доме режут стражей. Я двенадцать лет держала Пятую, я знаю, как это делается, и я нужнее у печати, чем под кроватью.

– Ты нужна живой.

– Все нужны живыми, – отрезала она. – Морвен тоже был нужен живым.

Вэйлен открыл рот и не нашел, что ответить, и в этот самый миг в конце галереи послышался смех.

Он был легкий, красивый и совершенно неуместный, и Вэйлен узнал его сразу, потому что слышал этот смех всю свою жизнь, начиная с учебного зала, где двое мальчишек одной крови ходили под одной рукой.

Сеол Виран шел по галерее так, будто галерея принадлежала ему.

За ним, отставая на два шага, двигались четверо в багровых плащах. Вэйлен видел такие плащи и раньше, но раньше их было мало и носили их у покоев Владычицы, а не на девятом ярусе у поворота к печатям.

– Кузен, – сказал Сеол и развел руками. – Какая радость. Я обошел три яруса и всюду находил только скорбные лица, а тут сразу двое живых, и оба хмурятся. Это лучшее, что случилось со мной за ночь.

– Сеол.

– Морвен, я слышал. – Улыбка не сошла с его лица, но глаза на мгновение стали другими, и Вэйлен, знавший его сто лет, поймал это мгновение. – Он и меня учил, ты помнишь. Он бил меня по рукам чаще, чем тебя, и говорил, что из меня выйдет либо великий страж, либо великий негодяй, и что он предпочел бы дожить только до первого. Старик всегда умел польстить.

– Что тебе нужно?

– Мне ничего. – Сеол достал из-за пазухи сложенный лист с лиловой печатью и протянул на двух пальцах. – Владычица собирает совет. Она желает видеть всех стражей Крови. Всех троих, кузен, включая эту девочку и включая нашего дражайшего Первого. Завтра, в третью склянку, наверху.

Вэйлен взял лист и не стал разворачивать.

– Наверху, – повторил он.

– В ее покоях. – Сеол улыбнулся шире. – Ты ведь ни разу там не был. А зря. Знаешь, что у нее там светло? По-настоящему светло, кузен. Не пепел, не факелы. Свет.

– Не бывает.

– Вот и я так думал, пока не увидел, – сказал Сеол, и в голосе его на секунду прорезалось что-то настоящее, детское, восторженное. – Тысячу лет мы сидим в темноте и рассказываем детям, что света не существует, а он существует, он есть, до него триста ступеней вверх, и одна старуха их прошла. Подумай об этом на досуге.

Он шагнул мимо Вэйлена, к Кайле, и, проходя, взял ее двумя пальцами за подбородок, приподняв лицо к свету факела.

– А девочку я запомнил, – сказал он мягко. – Девочка дерзкая.

Кайла ударила по его руке ребром ладони, коротко и без замаха, как бьют по крысе на кухонной полке.

Багровые плащи шевельнулись. Стилет Вэйлена вышел на треть.

Сеол засмеялся, потер запястье и отступил на шаг, показывая пустые ладони.

– Вот и славно, – сказал он. – Все живы, все злы, все на местах. До завтра, кузен. Приходи обязательно. Тебя очень ждут.

Он ушел, и багровые плащи ушли за ним, и в галерее еще долго держался запах горького масла, которым он умащивал волосы.

– Я его убью, – сказала Кайла спокойно.

– Собирайся.

– Я же сказала...

– Кайла. – Вэйлен впервые за весь разговор повысил голос. – Приказ о твоем переводе пришел без бумаги. Ты стоишь в нижнем карауле одна, у самой лестницы вниз. Из двенадцати стражей девять уже висят на крюках, а тебя переставили поближе к ступеням, и тот, кто это сделал, гладит тебя по щеке и знает твое имя. Ты правда думаешь, что тебя перевели держать печать?

Кайла посмотрела на него.

Она была умная, и это было хуже всего: он видел, как она поняла, и как в ней все опустилось, и как она немедленно, за один вдох, вытащила себя обратно за шиворот.

– Ладно, – сказала она. – Дай собрать вещи. Мне нужна склянка, у меня там наверху сундук.

– Полсклянки.

– Полсклянки, – согласилась она. – Иди, страж. Я не сбегу. Я приду в келью твоей матери, я знаю где это, все знают.

Вэйлен поднялся к старому крылу и ждал ее, сидя на пороге в темноте, и считал вдохи, чтобы не считать другое.

На третьем сороке он понял, что полсклянки прошло.

На шестом он встал.

Он спустился обратно на девятый ярус тем же путем, и путь показался ему вдвое длиннее, и еще на подходе он увидел, что в нише у приступки горит брошенный факел, а рядом на камне лежит стилет.

Тот самый. Казенный. Плохо наточенный.

Вэйлен поднял его и стоял, держа за рукоять, и вокруг было тихо, и в этой тишине очень отчетливо думалось, что она не сбежала, что она пошла за сундуком, что сундук стоял наверху, а увели ее вниз.

Он вернулся в караульную старого крыла.

Он и сам не знал зачем: ноги принесли его туда, где лежал Морвен, потому что живых, к кому можно было прийти, у него в эту ночь почти не осталось.

Тело лежало на длинном столе, как они его положили. Жаровня стояла нетопленая. Каменная краюха лежала на своем месте, и две немытые кружки сохли рядом.

Вэйлен поднял глаза на стену с сорока крюками.

Ключей было восемь.

Он смотрел на них и считал заново, и снова получалось восемь, и только на третий раз он понял, какого не хватает: крайнего, с кривой бородкой и расплющенным ушком, того самого, что он собственной рукой повесил сюда полторы склянки назад.

Ключ Морвена сняли.

Вэйлен шагнул ближе и опустил взгляд туда, где под крюком лежала на камне серая слежавшаяся пыль.

В пыли отпечаталась ладонь.

Она была выведена пеплом, свежим, с фиолетовым отливом. Вэйлен присел на корточки и поднес к ней свою руку, не касаясь.

Чужая была меньше. Он отметил это так, как отмечают на обходе всякую мелочь, что не складывается: узкая кость, короткие пальцы, оттиск лег ровно, без смаза, значит, прикладывали спокойно и не спеша. Он перебрал в уме тех, у кого в Доме мелкая рука, и перебрал плохо, потому что за спиной на длинном столе лежал Морвен, а где-то в девяти ярусах ниже кто-то уводил Кайлу по единственной лестнице, что ведет вниз.

Вэйлен вытер пепел с пальцев о плащ и погасил пламя.

Ключ Морвена сняли не затем, чтобы спрятать. Прятать его было незачем: полукругов в пыли было три, один поверх другого, и трижды ключ возвращался на крюк до рассвета. А на четвертый раз не вернулся.

Значит, возвращать больше не собирались. Значит, сегодня им отопрут.