Глава 2. Кровь и договор

– Не двигайся, наставник, – сказал Вэйлен из темноты. – Ты знаешь, что я вижу тебя, а ты меня нет.

Тарен Ноктис застыл на верхней ступени.

Свет из коридора очерчивал его сухую высокую фигуру, серебряную цепь Первого стража на плечах, длинные темные волосы с серебряной прядью у виска, забранные в строгий узел. Сто сорок лет он был для Вэйлена вместо отца. Сто сорок лет он говорил, как надо стоять, как надо резать, как надо молчать, и Вэйлен слушался, потому что слушаться было легче, чем думать.

И вот теперь Вэйлен смотрел на него из мрака и не знал, кинуться ли навстречу или всадить стилет под ребра.

– Морвен мертв, – сказал он. – Из него выпили кровь. Печать треснула, я закрыл ее своей. А ты пришел сюда с его ключом, через дверь, которую я запер на три засова, и засовы кто-то смазал. Объясни так, чтобы я поверил. У тебя один вдох.

Тарен медленно поднял пустые руки.

– Я пришел, потому что печати кричат, – тихо сказал он. – Ты их не слышишь, ты слишком молод. А я слышу. Сегодня ночью взвыли три сразу: Третья, Пятая и Нижняя. Ключ Морвена я снял с крюка в караульной, где висят ключи всех, кто не вернулся с обхода. Я не знал, что он мертв, Вэйлен. Я боялся, что мертв ты. – Он опустил руки на ладонь ниже, очень медленно. – Засовы смазывал я. Полгода назад, своей рукой, потому что твой Морвен три года обещал и не собрался.

Вэйлен зажег пламя.

Он хотел видеть лицо наставника, когда тот лжет. Тарен лгал редко и всегда одинаково: чуть опускал левое веко, на волос, так, что заметить это мог только тот, кто сто сорок лет смотрел на него снизу вверх и запоминал.

Сейчас веко было неподвижно.

Либо старик говорил правду, либо научился новому.

– Иди сюда, – сказал Вэйлен. – Смотри.

Они спустились к телу вдвоем, и Тарен встал над Морвеном, и с ним случилось то, чего Вэйлен не видел ни разу за всю жизнь: Первый страж Дома забыл о собственном огне. Пламя в его ладони качнулось, накренилось и потекло вбок, освещая колонну вместо пола, и он этого не заметил.

– Четыреста двадцать лет, – сказал Тарен. – Он учил меня. Он учил и тебя. Он единственный из нас, кто ни разу не солгал ни одному живому существу, и я всегда считал это не добродетелью, а недостатком воображения.

– Ран нет, – сказал Вэйлен. – Я смотрел.

– И не будет. – Тарен опустился на колено, тяжело, придерживаясь за камень. – Так берут не ножом. Так берут по договору. Морвен отдал кровь сам, Вэйлен. Он не мог не отдать: ему назвали слово, на которое кровь стража отзывается против воли хозяина. Это слово знают трое живых, и один из них лежит перед нами.

– А двое других?

– Я, – сказал Тарен. – И Владычица.

Вэйлен разжал кулак и высыпал ему на ладонь щепоть серой пыли с фиолетовым отливом.

– Он держал это в горсти.

Тарен посмотрел на пепел.

Он смотрел долго. Слишком долго, дольше, чем нужно, чтобы понять, что перед тобой, и Вэйлен, который сто сорок лет учился читать это лицо, вдруг понял, что не может прочесть в нем ничего. Не ложь. Не испуг. Что-то третье, для чего у него не было имени.

– Родовое, – сказал наконец Тарен и ссыпал пепел обратно ему в ладонь. – Ты и сам видишь, что родовое. Это ничего не сузит, мальчик. Пепельное пламя у половины Дома.

– Но не у половины Дома есть ключ от Третьего чертога.

Тарен не успел ответить.

Печать за их спинами зашипела.

Тонкий лиловый шов, который Вэйлен свел своей кровью полсклянки назад, потемнел посередине и разошелся снова, и черная жила пошла по диску быстрее прежнего, будто наверстывала. Из нее потянуло холодом. Цепи между колоннами качнулись все разом.

– Она не держит, – выдохнул Вэйлен. – Я кормил ее. Я отдал столько, что у меня в глазах темнело.

– Мало. – Тарен уже разматывал рукав. – Она пьет за двоих, потому что за стеной прибыло. Вставай рядом. С двух сторон, ты слева.

Он полоснул себя по предплечью, не по ладони, длинно, привычным движением человека, который делал это тысячу раз и знает, где мясо толще, и Вэйлен встал слева и раскрыл свою едва схватившуюся рану большим пальцем.

Он никогда прежде не кормил печать вдвоем с Первым стражем.

Огонь Тарена был другой. Вэйлен знал свое пламя: фиолетовое с алой сердцевиной, ровное, тонкое. У Тарена оно выходило не струей, а тяжелой рекой, и алого в нем было столько, что казалось, будто старик выливает наружу не кровь, а саму сердцевину. Печать взяла обе крови сразу и потащила, и потащила жадно, и Вэйлена повело.

Он держался, пока считал до сорока. На втором сороке он перестал считать. На третьем он понял, что стоит на коленях и не помнит, когда опустился.

Черная жила остановилась.

Диск дрогнул, погас до тускло-лилового и стал ровным.

Тарен отнял руку от камня и не сумел встать.

Он сел прямо на пол, привалившись спиной к печати, и сидел так, запрокинув голову, и Вэйлен впервые увидел, что у наставника трясутся пальцы. Не от страха. От дна. Так трясутся руки у того, из кого вынули больше, чем у него было.

– Сколько ты отдал? – спросил Вэйлен.

– Не считай чужие годы, – сказал Тарен. – Ни свои, ни чужие. Тот, кто считает, начинает торговаться, а тот, кто торгуется, рано или поздно продает.

Они сидели на холодных ступенях, спиной к мертвому Морвену, лицом к печати, что снова тлела ровным лиловым. И Тарен заговорил. Не как наставник с учеником, а как старик, которому больше некому передать тяжесть.

– Ты знаешь сказку, – начал он. – Что темные эльфы ушли под землю, спасаясь от войны наверху. Это правда лишь наполовину. Мы не спасались. Мы прятали то, что принесли с собой.

– Скованных.

– Договор, – поправил Тарен. – Тысячу лет назад наши предки заключили договор с теми, кого ты зовешь Древними. Тогда они не были камнем. Они были силой, и эта сила выигрывала нам битвы. Мы поили их кровью врагов, они рвали для нас крепости. Семь войн, семь побед. Ни одного поражения, мальчик, вдумайся: за семь войн ни одного. Наш народ тогда стоял на земле, а не под ней, и его боялись все, кто умел бояться.

– А потом?

– А потом мы посчитали, – сказал Тарен. – Аппетит союзника рос быстрее, чем наши победы. Сперва кровь врагов. Потом кровь пленных. Потом кровь тех, кого мы называли врагами, чтобы было чем платить. Кто-то из наших дедов однажды сел с костяшками и вывел, что через двести лет платить будет нечем, кроме как собой.

– И вы их заковали.

– Мы их предали, – поправил Тарен, и в голосе его не было ни оправдания, ни стыда, а только очень старая усталость. – Разница важная, мальчик, запомни ее. Девятерых сильнейших мы заманили сюда, в чертоги. Их вели вниз с почетом, с факелами, как ведут на пир. А запечатали их кровью тех, кто был им ближе всего: кровью своих же полководцев, что клялись им в верности и целовали руку.

Вэйлен молчал.

– С тех пор печати держит не камень и не железо, – сказал Тарен. – Их держит вина, свернутая в кровь. Наша кровь. Кровь предателей. Вот почему только Драуты и Ноктисы могут кормить печати: в нас течет кровь тех, кто первым нарушил слово. Скованные помнят каждого из нас поименно. Они не ненавидят народ вообще. Они ненавидят нас лично, по именам, как ненавидят родню.

Пепельное пламя тихо гудело в ладони Вэйлена, и впервые за все годы обучения он смотрел на этот огонь другими глазами.

Не дар. Долг. Клеймо на всем роду.

– Кто-то хочет их выпустить, – сказал он наконец. – Зачем? Какой безумец станет будить то, что мы тысячу лет держим взаперти?

– Не безумец, – вздохнул Тарен. – Владычица.

Слово упало в тишину, как камень в колодец.

Нэрисса Драут. Мать Дома. Та, чье имя произносили, склонив голову.

Его бабка.

Вэйлен видел ее близко трижды в жизни. В первый раз ему было девять, она проходила по галерее, остановилась, положила ладонь ему на макушку и сказала кому-то через плечо, что вот он, последний хороший побег дурного корня. Он потом три дня хвастался этими словами перед другими детьми и только лет через сорок сообразил, что дурным корнем она назвала его мать. Во второй и третий раз она смотрела сквозь него, как сквозь пустое место, и он оба раза был этому рад.

– Ты понимаешь, что говоришь, – сказал Вэйлен ровно.

– Понимаю лучше тебя.

– Она из рода Драут. Наша кровь держит печати. Она знает, что там внизу, она не может не знать.

– Затем и знает, – сказал Тарен. – Наверху снова война, мальчик. Люди множатся и лезут в горы, светлые точат клинки, а Дом слабеет с каждым поколением. Владычица решила, что мертвая сила под ногами дороже, чем спокойный сон. Она не хочет выпустить Скованных. Она хочет надеть на них поводок. Взять ту старую силу и снова направить на врагов, как тысячу лет назад.

– Это невозможно.

– Возможно. Дорого. – Тарен поднял на него глаза. – Для такой работы печати надо ослабить ровно настолько, чтобы Древние проснулись, но не порвали цепь. Волосок туда, и они спят дальше. Волосок сюда, и Дому конец. А чтобы попасть в волосок, нужна кровь стражей. Много крови. Вся, что у нас есть.

Вэйлен закрыл глаза.

– Поэтому убивают нас, – медленно проговорил он. – Не враги снаружи. Свои.

– Нас было двенадцать, – сказал Тарен. – Ты помнишь всех. Ирвин и Соло пропали на обходе в первую неделю, и мы решили, что обвал. Потом Ханна. Потом трое из караула Пятой разом, и вот тогда я понял, что это не обвал, и стал ходить с ключом Морвена в кармане, потому что боялся за него больше всех. Морвен девятый за эту луну, мальчик.

Он помолчал.

– Нас осталось трое. Ты. Я. И девочка, Кайла, Девятая, которую позавчера перевели с Пятой печати в нижний караул, и я до сих пор не знаю чьим приказом.

Третий чертог был очень велик, и от этого молчание в нем становилось слышным.

– Тебя вычеркнули из списков живых еще вчера, – сказал Тарен. – Я пришел сюда, чтобы вывести тебя, пока за тобой не явились те, кто расторопнее меня.

– Тогда почему я еще жив? – спросил Вэйлен. – Если крови мало, если каждая капля на счету, почему не выпили и меня, как Морвена? Я моложе всех. Во мне ее больше всех.

Тарен долго молчал.

Потом посмотрел вниз, туда, где ступени уходили в черноту, к залам, о которых не говорили вслух.

– Потому что твоя кровь, Вэйлен, не как наша, – сказал он. – Твоя мать держала Нижнюю печать. Самую первую. Ты был там однажды, ребенком, за руку с ней, и ты помнишь ступени, но не помнишь, что было внизу, и это милость, а не память.

– Что там внизу?

– За Нижней печатью спит не Скованный. – Тарен произнес это очень тихо. – Там спит тот, кто заковал остальных для нас. Первый из Древних, что предал своих же ради договора с нами и был предан следом. Его нельзя удержать чужой кровью. Только кровью Драут по прямой линии, и прямой линии в Доме осталось двое: старуха наверху и ты.

Он поднялся, придерживаясь за камень.

– Тебя берегут, мальчик. Тебя оставили на закуску. Владычице ты нужен живым ровно до того часа, когда она будет готова открыть Нижний чертог. А потом...

Где-то глубоко внизу, под ступенями, под всеми девятью печатями, что-то огромное тихо и довольно вздохнуло, будто услышало, что о нем говорят.

Пепельное пламя в руке Вэйлена вспыхнуло само собой и потянулось вниз, к темноте.

Он приказал ему погаснуть.

Впервые в жизни оно не подчинилось.