Глава 2. Цифровое откровение
Марк забрал руку и сунул ее в карман, будто прятал улику.
– Ко мне? – переспросил он. – Зачем?
– К вам на станцию, – поправил Брэтт так легко, словно разницы не было. – Я региональный консультант "Quantum Nexus". Езжу по дальним точкам, где люди живут в изоляции. Ваша "Полярная" у меня в списке. Один техник, сорок километров до жилья, связь дважды в сутки. Идеальный профиль.
– Профиль для чего?
– Для счастья, – сказал Брэтт и улыбнулся.
Анна Петровна за прилавком громко фыркнула и принялась собирать заказ, со стуком выставляя банки на прилавок. Каждая банка стукала, как точка, которую Анна Петровна ставила в чужом разговоре.
– Тушенки двенадцать, – сообщила она. – Элементы есть. И кофе завезли настоящий, не ту бурду, что ты обычно берешь.
– Бурда бодрит, – сказал Марк.
– Бурда бодрит, как пинок. Бери настоящий, раз в жизни.
Брэтт тем временем ходил вдоль полок, трогая пальцами облупленное дерево, ценники, написанные от руки, старые счеты на гвозде. Смотрел он на все это с восторгом антрополога, нашедшего живое племя.
– Тут как в капсуле времени, – сказал он. – Будто за окном не наш век, а девяностые.
– В девяностые тут хоть автолавка по средам ходила, – отрезала Анна Петровна. – А нам ваши штучки ни к чему. Мир от них с ума сходит, а мы держимся. Верно, Марк?
Марк неопределенно хмыкнул. Он не боялся техники, он ей жил. Но большая часть новых штучек казалась ему лекарством от болезней, которые придумали, чтобы продать лекарство.
– Техника только инструмент, – сказал Брэтт, как будто услышал его мысли. – Молотком строят дом. Молотком же проламывают голову. Все зависит от руки.
– Философ, – сказал Марк. – В наших краях от философии толку мало. Особенно при минус сорока.
– Я практичнее, чем кажусь. – Брэтт сунул руку в карман куртки. – Могу показать вещь, полезную как раз для изоляции.
На его ладони лежало что-то вроде часов без циферблата. Матовый черный экран, тонкий ободок из материала, который Марк не смог опознать: не металл и не пластик, с голубоватым свечением по краю.
– NeuroSync, – сказал Брэтт. – Персональный нейроинтерфейс. Если попросту, дверь в другой мир.
Он коснулся экрана.
Воздух над прилавком засветился. Сначала появились тонкие голубые линии, как трещины на льду, потом они разветвились, сплелись, и над банками с тушенкой выросли горы. Настоящие горы размером с арбуз: снежные гребни, осыпи, долина с речкой. По склону ползла тень от облака. Марк нагнулся и разглядел на гребне крошечных альпинистов в красных куртках, и один из них, кажется, поскользнулся.
Анна Петровна перекрестилась. Потом подумала и перекрестилась еще раз, покрупнее.
– Голограмма, – сказал Марк как можно равнодушнее. – Красиво. Но не ново. Такие лет двадцать делают.
– Смотрите.
Брэтт сунул пальцы прямо в проекцию и толкнул камень на склоне. Камень сдвинулся. Покатился, сорвал за собой другие, и по долине прошла маленькая лавина, подняв облачко белой пыли. Альпинисты в красных куртках, все как один, повернули головы.
– Тьфу ты, нечистая сила, – сказала Анна Петровна и на всякий случай отодвинула от гор банку сгущенки.
Марк подошел ближе. Внутри что-то шевельнулось, давно забытое. Ему было семнадцать, у тети Любы в комнате стоял старый ноутбук с западающей клавишей "пробел", и он ночами писал на нем игру. Простенький платформер: человечек в шапке прыгал по льдинам, собирал звезды, падал в воду и начинал заново. Графика пиксельная, звук пищащий. Но это был мир, который жил по его правилам. В этом мире никто не уходил, если не нажать "выход".
– Можно? – спросил он и сам удивился.
Брэтт протянул устройство.
– Наденьте. Это демо-режим, без погружения.
Браслет обхватил запястье сам, подстроившись, как живой. По коже пробежало покалывание, потом тепло.
– Коснитесь экрана и представьте что-нибудь. Что угодно. Система читает самые простые импульсы даже без настройки.
Марк коснулся. Сначала ничего не случилось. Потом воздух перед ним нехотя засветился, и свет стал собираться в форму. Медленно, неуверенно, на ощупь. Через несколько секунд над полом стоял снегоход. Не какой-нибудь. Его "Буран", со вмятиной на капоте и длинной царапиной на левом борту.
– Интересно, – сказал Брэтт, и в голосе у него впервые прозвучало что-то кроме любезности. – Новички обычно рисуют что-то абстрактное. Облака. Шары. Или сразу замок с драконом. А вы взяли конкретную вещь. С царапиной.
– Царапина от пня, – зачем-то объяснил Марк.
Он протянул руку и тронул борт. Пальцы прошли насквозь, но он почувствовал упругое сопротивление и даже холод металла. Так не бывает. Он это знал. Пальцы этого не знали.
– Тактильная обратная связь, – сказал Брэтт. – Устройство касается нужных участков коры, и мозг верит. В полном погружении не отличите нарисованное от настоящего.
Марк снял браслет. На запястье осталось теплое кольцо. И странное чувство, будто у него из рук забрали что-то, что уже было его.
– И на что нам ваши фокусы? – подала голос Анна Петровна, которая следила за демонстрацией с видом таможенника.
Брэтт повернулся к ней с мягкой улыбкой.
– Представьте, что можете сходить в гости к внуку. Не выходя из дома. Посидеть у него на кухне, пока за окном минус сорок.
Старушка поджала губы. Внук Анны Петровны Димка уехал в Ванкувер шесть лет назад, и его фотография, выцветшая, стояла у кассы, прислоненная к весам. Марк видел, как ее взгляд скользнул к фотографии и вернулся.
– И сколько стоит такая чертовщина? – спросила она уже тише.
– Компания проводит программу тестирования в отдаленных районах. Для местных особые условия. Базовая модель пятнадцать тысяч.
Почти месячная зарплата Марка. И при этом смешные деньги за такую вещь.
– Где подвох? – спросил Марк.
– Никакого, – Брэтт развел руками. – Нам нужны данные о работе системы в экстремальных условиях. Анонимно, конечно. И нас интересует, как технология влияет на людей, которые живут в одиночестве.
Опять это слово. Изоляция, одиночество. Как диагноз. Марк почувствовал, как внутри закрывается дверь.
– Спасибо за цирк, – сказал он, закидывая рюкзак на плечо. – Мне пора. Буря.
– Конечно. Буря не ждет. – Брэтт достал из нагрудного кармана визитку. – Я пробуду здесь три дня. У Зинаиды, в гостевом доме.
Марк взял визитку, не глядя, и сунул в карман комбинезона.
– Анна Петровна, запишите на меня.
– Уже записала. Ты мне с прошлого месяца еще за спички должен.
– Я отдал.
– Ты отдал за прошлые спички, а я про позапрошлые.
Спорить с Анной Петровной о спичках было все равно что спорить с зимой. Марк положил на прилавок лишнюю сотню и вышел.
Снаружи потемнело, хотя было всего три часа дня. Небо на северо-востоке налилось графитом. Ветер уже не свистел. Тянул одну длинную ноту, от которой хотелось втянуть голову в плечи. Марк пристегнул рюкзак, завел снегоход и уже тронулся, когда обернулся.
В окне магазина стоял Брэтт и смотрел ему вслед. Без улыбки. Просто смотрел, как смотрят на экран, где загружается долгожданный файл.
Первые десять километров Марк гнал, почти не думая. Потом ветер ударил сбоку, и мир исчез.
Это всегда случается сразу. Только что была дорога, лес по сторонам, серое небо, и вот перед щитком сплошная белая стена, которая движется. Нет верха, нет низа. Навигатор показывал зимник, но зимник на экране и зимник под гусеницами расходились с каждой минутой. До станции оставалось тридцать километров. В такую метель это было как тридцать световых лет.
Марк вспомнил метеостанцию. Заброшенную, в пяти километрах к востоку от дороги. Ее закрыли в девяностых, но стены были крепкие, крыша целая, а аварийный котел кто-то из "СевЗолото" так и не отключил, потому что отключать было некому. Он был там один раз, два года назад, пережидал похожую погоду.
Он развернул "Буран" на восток и поехал по навигатору, почти вслепую, на скорости пешехода. Дважды снегоход проваливался в рыхлое, и Марк вытаскивал его, ругаясь в шлем так, что стекло запотевало. Метеостанция выплыла из белого, как призрак: сначала темный угол, потом мачта, потом облупленная дверь с табличкой, на которой еще можно было прочесть "ГУГМС СССР".
Замок проржавел, но дверь поддалась. Внутри было холодно, но не смертельно. Котел в подвале гудел еле слышно, держал плюс пять, чтобы не лопнули трубы. Марк нашел рубильник аварийного света, и под потолком зажглись две лампочки, одна из которых мигала.
Две комнаты. В первой приборы под пыльными чехлами, стол с журналами, шкаф. Во второй узкая койка, стол, электроплитка древнее, чем сам Марк. Даже у него на станции было уютнее. Хотя ненамного, честно признался он себе.
Он раскатал спальник, поставил на плитку кружку со снегом и сел ждать.
Буря выла в вентиляции. Иногда в этом вое Марку слышались голоса, но он знал, что это ветер. Он всегда слышал голоса в ветре, с детства. Это ничего не значило. У каждого свои привычки.
Чай получился со вкусом ржавчины. Марк пил его и крутил в пальцах визитку. Имя, должность, номер. А в правом нижнем углу крошечный голографический значок: спираль, закрученная внутрь. Если повернуть карточку, спираль меняла цвет с голубого на зеленый, потом на фиолетовый. И как будто затягивала взгляд внутрь, в глубину, которой у куска пластика быть не могло.
Он поймал себя на том, что смотрит на нее уже минуту.
Спираль. Голубые точки в лесу у трех лиственниц тоже шли дугой, загибаясь внутрь. Марк поморщился. Совпадения бывают. Мозг вообще обожает рисовать узоры там, где их нет, это его любимое занятие в тишине.
Чтобы отвлечься, он встал и пошел смотреть журналы.
На столе в первой комнате лежали наблюдения за девяностые: температура, давление, облачность. Скучные цифры скучным почерком. В шкафу нашлись старые папки, связка писем без конвертов, коробка из-под обуви с перегоревшими лампами. И на нижней полке, под всем этим, толстая тетрадь в клеенчатой обложке. Не метеорологический журнал. На обложке было выведено шариковой ручкой: "Экспедиция N 14. База. 1987".
Марк сел на пол прямо у шкафа.
Первые страницы были деловыми. Списки снаряжения, номера проб, расход солярки. "Буровая установка доставлена вертолетом 20.01". "Мортенсен (Норвегия, по обмену) прибыл 22.01, привез гитару, начальник недоволен". Кто-то нарисовал на полях смешного пингвина. Марк улыбнулся, не заметив этого.
Потом записи стали короче. "05.02. Удыгир отказался идти на сопку, говорит: место не для людей. Лапин отстранил его от работ". "08.02. На сопке ночью видели свет. Приборы в норме". "09.02. Приборы не в норме".
Он перелистнул.
"11.02. Шестеро ушли к сопке на бурение. Лапин, Белова, Сафронов, Ибрагимов, Мортенсен, Удыгир (все-таки пошел). На базе Морозов. Связь с сопкой в 14:00, потом нет".
"12.02. Нет".
"13.02. Нет".
"14.02. Я пошел".
Дальше страница была пустой. А следующая исписана другим почерком, неровным, будто писали в рукавицах или трясущейся рукой. "16.02. Вернулся. Один. Их нет. Там дерево. Я не знаю, как это написать".
И больше ничего. Только на последнем листе, в самом низу, продавленная карандашом так сильно, что порвалась бумага, спираль. Закрученная внутрь.
Марк медленно достал из кармана визитку и положил рядом.
Та же спираль. Тот же наклон. Тот же хвостик у внешнего витка, загнутый чуть вверх, как у запятой.
Лампочка под потолком мигнула. Ветер в вентиляции вдруг стих, резко, будто кто-то прикрыл рот ладонью. И в этой тишине Марк очень отчетливо услышал, как снаружи, прямо под окном, скрипнул снег. Один раз. Как под ногой человека, который остановился и прислушивается.