Глава 1. Температура мыслей
Термометр на смотровой площадке показывал минус сорок два, и Марк Кайдановский постучал по нему ногтем. Не помогло. Стрелка стояла там же, где стояла вчера, и позавчера, и, кажется, с сотворения мира.
На таком морозе выдох шуршит. Об этом не пишут в учебниках, но это так: пар выходит изо рта и тут же осыпается мелким звенящим песком. Местные называют это шепотом звезд. Марк называл это никак, он просто слушал. За пять лет на Севере он привык считать холод собеседником. Собеседник попался молчаливый, требовательный и честный. С людьми так не бывает.
Внизу, между техническим корпусом и лесом, лежала станция "Полярная-6": три модуля, ангар, генераторная, мачты антенн, похожие на кости какого-то высокого животного. Дальше начиналась тайга, и ей не было конца. Солнце еще только думало, вставать ему или нет. В декабре оно здесь вообще больше думало, чем светило.
Марк натянул капюшон и спустился по обледенелой лестнице.
Когда-то на станции жили девять человек. Три месяца назад "СевЗолото" посчитала деньги и оставила одного техника и автоматику. Техником был Марк. Его это устраивало. Автоматика не спрашивала, как он себя чувствует, не рассказывала про тещу и не жарила рыбу в общей кухне.
Дверь генераторной поддалась со скрипом человека, которого разбудили посреди ночи. Внутри пахло маслом, горячим железом и чуть-чуть грозой. Основной генератор гудел ровно. На вспомогательном мигал желтый глазок.
– Так и знал, – сказал Марк и положил ладонь на кожух. – Опять капризничаешь, старик. Давление?
Генератор ответил вибрацией, в которой при желании можно было услышать жалобу.
Он стянул рукавицы. Пальцы у Марка были в мелких шрамах, и на левой руке, у ногтей, кожа была белее, чем на правой. Старое обморожение. Такое же белое пятно лежало на левой скуле, от виска к углу рта, как будто кто-то приложил к лицу ледяную ладонь и забыл убрать. Марк давно перестал его замечать. Замечали другие, отводили глаза, а он делал вид, что не видит, как они отводят.
Микротрещина нашлась в топливном шланге, у самого штуцера. Мороз и тепло двигателя тянули резину в разные стороны, пока она не сдалась.
– Заклеить тебя, страдалец? – Марк провел по трещине пальцем. – Нет. Тут меня потом совесть съест. Меняем.
На замену ушел час с небольшим. Пока он возился, снаружи поднялся ветер. Сначала тонко, по-комариному, запел в растяжках антенн, потом загудел басом в вентиляции. Коммуникатор на поясе трижды пискнул.
– Штормовое предупреждение, – сообщил женский голос, ровный, как линейка. – Северо-восток. Усиление до тридцати метров в секунду к восемнадцати ноль-ноль. Рекомендую ограничить выход за периметр.
– Спасибо, Тамара.
– Меня зовут ТАМ-3.
– Я помню.
Голосовой модуль станции назывался ТАМ-3, и Марк переименовал его в Тамару в первую же зиму. Она не возражала, потому что не умела. Зато ее прошивка иногда выдавала "меня зовут ТАМ-3" в ответ на имя, и Марк считал это характером.
Жилой модуль был маленький и почти пустой. Узкая койка, откидной стол, плитка. Зато вдоль одной стены стояли три больших монитора и системный блок размером с тумбочку, а на настоящей тумбочке у койки лежал потрепанный "Солярис" Лема с загнутыми углами. Книга осталась от прежнего жильца. Марк прочел ее четыре раза и каждый раз злился на Кельвина: ну как можно было не понять, что океан просто показывает тебе тебя самого.
На мониторе ползла погодная карта. Фиолетовое пятно с северо-востока шло быстрее, чем обещали утром. К вечеру тридцать метров, порывами сорок. На два дня минимум, на пять максимум. В такую погоду станция превращалась в остров, а остров, как известно, место хорошее, пока на нем есть еда.
Марк открыл кладовку и пересчитал банки, хотя знал ответ заранее. Солярки на две недели. Тушенки на три дня. Гречки на полтора. Одна банка сгущенки, которую он берег неизвестно для какого праздника.
– Кайдановский, ты гений планирования, – сказал он вслух. – Тебе бы на Марс.
– На Марс рейсов нет, – отозвалась Тамара, которая иногда ловила ключевые слова невпопад.
– Вот и я о том же.
До Каменного Ручья было сорок километров, два часа на снегоходе, если дорогу видно. Если выехать сейчас, можно успеть туда и обратно до того, как буря войдет в силу. Можно и не успеть, но тогда хотя бы с едой.
Он оделся, как космонавт перед выходом: термобелье, флис, комбинезон с подогревом, подшлемник, шлем с подачей теплого воздуха. В зеркале у шлюза на него посмотрел толстый человек без лица. Марк кивнул ему как старому знакомому.
– Тамара, протокол автономной работы.
– Протокол активирован. Примерное время отсутствия?
– Шесть часов. Восемь, если погода пойдет вразнос.
– Принято. Переход в режим энергосбережения через пятнадцать минут. Напоминаю: инструкция требует сообщить о выезде диспетчеру.
Марк посмотрел на рацию. Диспетчера звали Жанна. Жанна была хорошей женщиной, в этом не было сомнений, но каждый разговор с ней длился двадцать минут и включал в себя погоду в Красноярске, давление Жанниной мамы и вопрос, почему Марк такой бука и не заведет себе кого-нибудь.
– Тамара, отправь в центр автоматическое уведомление.
– Инструкция требует голосового...
– Тамара.
– Автоматическое уведомление отправлено, – сказала она после паузы, и Марку почудилось в этой паузе неодобрение.
На улице ветер уже швырялся крупой. Небо на северо-востоке затянуло тяжелым серо-синим, цвета старого синяка. В ангаре ждал "Буран-Арктика", модифицированный под пятьдесят градусов мороза, с царапиной на левом борту от прошлогодней встречи с пнем. Снегоход завелся с первой попытки и заурчал.
– Вот за это я тебя и люблю, – сказал ему Марк. – Ты не болтаешь.
Он запер ангар, оглянулся на станцию и выехал на зимник.
Дорогу он знал лучше, чем собственное детство. Спуск к ручью, где снег всегда мягкий и надо держаться правее. Длинный тягун через гарь. Три лиственницы, растущие из одного корня, как пальцы. Поворот у старого геодезического знака, который Марк сам когда-то ставил, еще когда работал геодезистом и думал, что это временно.
Когда он ехал один по белому, внутри что-то отключалось. Та часть, которая боялась холода. Потому что он боялся, конечно. Любил и боялся, как любят и боятся глубокую воду. Холод однажды пытался его забрать, и Марк помнил это телом лучше, чем головой. Подъезд пятиэтажки, желтый фонарь, метель, которая шла горизонтально, и мамин голос: жди здесь, я скоро. Ему было шесть. Он ждал. Он был очень послушный мальчик.
Марк прибавил газу, и мысль отстала.
На двадцатом километре, у трех лиственниц, он заметил в лесу свет.
Сначала решил, что показалось. Шлем запотевал по краям, снег летел в щиток, в такую погоду глаза сами рисуют что угодно. Но свет был. Слева, метрах в трехстах, среди стволов, горели бледно-голубые точки. Не фары, не костер. Точки висели в воздухе на высоте человеческого роста и шли дугой, плавно загибаясь внутрь, как будто кто-то начертил в лесу завиток светящимся мелом.
Марк сбросил скорость. Остановился. Снегоход тихо тарахтел под ним.
Точки не мигали. Не двигались. Висели.
Он поднял щиток. Мороз немедленно вцепился в лицо, в белое пятно на скуле, и оно заныло, как всегда ныло на ветру. Марк смотрел секунд десять. Потом точки погасли все разом, как если бы кто-то щелкнул выключателем.
– Ага, – сказал он вслух. – Понятно.
Ничего не было понятно. Но за пять лет на Севере Марк выучил одно правило: если в лесу видишь то, чего там быть не может, не иди проверять. Проверишь весной. Может быть.
Он опустил щиток и поехал дальше, а до деревни поглядывал в зеркало, хотя в зеркале ничего, кроме собственного снежного хвоста, не было. Потом он скажет себе, что это были ледяные кристаллы, гало от низкого солнца. Солнца, правда, не было вовсе, но об этом он себе говорить не стал.
Каменный Ручей встретил его дымами. Тридцать два дома вдоль единственной улицы, наличники, поленницы до окон, собака, лающая на ветер из чистого принципа. Время здесь не то чтобы остановилось, просто оно сюда приезжало раз в месяц вместе с автолавкой, быстро все осматривало и уезжало.
"Универсам" был деревянным домом с покосившейся вывеской. Слово "Универсам" на ней держалось на честном слове и трех гвоздях. Внутри умещалось шесть полок, прилавок, печка и Анна Петровна.
Марк заглушил мотор и еще посидел. Ему всегда нужна была минута перед людьми. Как перед холодной водой.
В магазине пахло сыростью, растворимым кофе и квашеной капустой. Анна Петровна дремала за прилавком, подперев щеку кулаком. Семьдесят лет, пуховый платок, очки на цепочке. Она открыла один глаз.
– Кайдановский приполз, – сказала она. – А я уж думала, тебя медведь заел.
– Медведи спят, Анна Петровна.
– Медведи спят, а ты шатаешься. Сымай свою кастрюлю, а то говоришь как из бочки.
Марк снял шлем. Анна Петровна посмотрела на него внимательно, как смотрела всегда, будто пересчитывала, все ли у него на месте.
– Похудел, – вынесла она приговор. – Опять одну гречку жрешь.
– Гречка полезная.
– Гречка полезная, когда к ней котлета. Список давай.
Он полез в карман за списком. Список был короткий: тушенка, крупа, топливные элементы для обогревателей, спички, чай. Анна Петровна была единственным человеком, с которым Марк разговаривал больше пяти минут подряд. Он не называл это дружбой. Он вообще старался никак это не называть.
– Эй! – вдруг гаркнула она мимо него. – Не стой на пороге, холод напускаешь! Тут тебе не сени!
Марк обернулся.
В дверях стоял человек. Высокий, очень худой, с узким лицом, таким бледным, что казалось, его вырезали из того же снега, что лежал снаружи. Черные волосы, черные глаза. На нем была легкая куртка с графитовыми вставками, какую в городе носят от остановки до офиса, тонкие перчатки и никакой шапки. На улице было минус сорок два. Ветер крепчал.
У человека даже уши не покраснели.
– Прошу прощения, – голос был низкий и мягкий, совсем не такой, какого ждешь от такого тощего тела. – У меня в машине сбоит термостабилизатор. Решил переждать у вас.
Он прошел мимо Марка к печке, и Марк невольно посторонился. Незнакомец двигался легко, словно одежда на нем ничего не весила. Проходя, он скользнул взглядом по лицу Марка, по белому пятну на скуле, и не отвел глаз. Это было непривычно. Обычно отводили.
Анна Петровна смотрела на гостя поверх очков с тем выражением, с каким смотрят на кота, который пришел без спросу и сел на лучший стул.
– Ты чей будешь, милок? – спросила она. – У нас таких не водится. У нас таких по весне из сугробов вытаивают.
– Я закаленный, – улыбнулся гость.
– Закаленный, – повторила Анна Петровна. – Видали мы закаленных. Которые закаленные, те на кладбище за ручьем лежат, в рядок.
Незнакомец рассмеялся. Смех у него был хороший, искренний, и от этого почему-то стало еще неуютнее. Он стянул тонкую перчатку и протянул руку Марку.
– Брэтт, – сказал он. – Брэтт Хольгерсен.
Марк пожал руку по привычке, раньше, чем успел подумать. И замер.
Ладонь была горячей. Не теплой, как у человека, который только что грелся у печки, а горячей, как кружка с чаем. Через кожу, отмороженную в шесть лет и с тех пор чувствовавшую тепло хуже, чем надо, Марк ощутил этот жар так ясно, что захотелось отдернуть руку.
Человек пришел с мороза. Без шапки. Без рукавиц. С ладонью как печка.
Брэтт Хольгерсен не отпускал его руку чуть дольше, чем положено. Черные глаза смотрели прямо, с любопытством, будто Марк был не человеком, а редкой деталью, которую долго искали по каталогам.
– А вы, должно быть, с "Полярной-6", – сказал он. – Марк, если не ошибаюсь. Какая удача. Я ведь как раз к вам собирался.