Глава 3. Платформа «Изарские ворота»

Платформа пересадки висела между Средним и Нижним городом, как полка, прибитая к опоре на полдороге. Сверху на нее спускались капсулы из чистых кварталов, снизу поднимались грузовые клети с носителями, и здесь, на двадцати метрах бетона под стеклянным козырьком, два мира ждали своих рейсов, стараясь не касаться друг друга локтями.

Элена стояла у края нижней очереди и делала вид, что читает расписание. На расписании третий день висело «Задержки по техническим причинам», и читать там было нечего. В отражении стекла она видела зеркальные очки. Человек в черном стоял у колонны в верхней очереди, метрах в пятнадцати, и тоже делал вид, что читает. Только он читал ее.

Рядом с Эленой переминался мужчина лет пятидесяти, в оранжевой куртке насосной службы. Худой той особенной худобой носителей, которые сдают много: будто из человека вынули не жир, а время. На шее, под затылком, у него мигал старый «Мнемон» третьей серии с желтой полосой. Желтая означала «свыше семидесяти».

Он что-то бормотал. Сначала Элена приняла это за счет, как считают ступеньки или деньги. Потом прислушалась.

Это был не немецкий. Не чешский, не английский, не ломаный уличный суржик Нижнего города. Звуки шли ровные, с короткими щелчками, как если бы кто-то пересыпал из ладони в ладонь очень мелкие камешки, и в этих камешках была арифметика.

У нее за ухом потеплело.

— Вам плохо? — спросила Элена.

Мужчина повернул голову. Глаза у него были светло-серые, и в них, как в воде, стояло что-то очень синее. Он посмотрел сквозь нее, куда-то ей за левое ухо, и улыбнулся с таким облегчением, будто наконец встретил на вокзале своего.

И сказал одно слово на том языке.

Элена поняла его так же, как понимают свое имя, когда его выкрикивают в толпе. Не переводом. Просто поняла.

«Мост».

— Я не… — начала она.

Мужчина кивнул, как будто она ответила правильно, отвернулся, сделал три шага к краю платформы, туда, где ограждение было снято для ремонта и висела только полосатая лента, и шагнул за ленту. Спокойно, не прыгая. Как выходят из вагона на своей станции.

Звука падения Элена не услышала. Слишком высоко. Она услышала только, как в нижней очереди закричала женщина и как в верхней кто-то сказал ровным голосом: «Господи, опять. Теперь рейс точно задержат».

Верхняя очередь почти не шевельнулась. Дама в пальто цвета топленого молока поморщилась и прижала к носу платок, будто неприятность пахла. Молодой человек рядом с ней продолжал беззвучно шевелить губами, видимо, учил что-то через имплант, и не сбился ни на слог. Двое охранников платформы подошли к ленте, посмотрели вниз, и один отстегнул с пояса планшет, чтобы заполнить форму.

Нижняя очередь стояла совсем иначе. Здесь люди отвернулись от края, как отворачиваются от окна, в котором показывают твое будущее. Старуха с сумкой на колесиках перекрестилась, быстро, мелко. Парень с желтой полосой на затылке, лет двадцати, сел прямо на бетон и закрыл голову руками.

— Кто он? — спросила Элена у охранника. Голос у нее вышел чужой, сухой.

Охранник мельком глянул на ее чистый рабочий комбинезон, потом на затылок, решил, что она своя, и ответил без церемоний:

— Крамер Йозеф. Носитель, семьдесят восемь процентов, насосная третья. Второй за неделю с этой платформы. — Он поднял глаза от планшета. — Вы его знали?

— Нет.

— Тогда отойдите. Сейчас приедет санитарная, и вас запишут в свидетели. А свидетелям потом неделю вызовы шлют.

Голос в голове заговорил очень тихо:

«Он не упал. Он пошел домой. Он думал, что туда можно пешком. Мы не успели сказать, что нельзя».

Элена схватилась за перила. Ее мутило.

Она подняла глаза, чтобы найти в стекле зеркальные очки, и нашла их не в стекле. Человек в черном стоял у самой ленты, в двух метрах от нее, и смотрел не вниз, а на нее. Очки он снял. Лицо под ними оказалось неожиданно молодым: светлые брови, прямой нос, шрамик на подбородке. Глаза серые. И растерянные.

Он видел, как Крамер ей что-то сказал. Он видел, как она поняла.

Секунду они стояли так. Потом снизу подошла грузовая клеть, заскрежетала дверями, и толпа носителей, торопясь уйти с этой платформы куда угодно, внесла Элену внутрь. Человек в черном не двинулся с места. Двери закрылись. Клеть поехала вниз, и на миг Элена увидела его сквозь сетку: он так и стоял у полосатой ленты с очками в руке, будто забыл, зачем их снял.

Дверь квартиры была открыта. Не взломана, просто открыта, и замок аккуратно вывернут из гнезда, словно его вынимали как зуб.

Внутри все было на местах, и это было хуже погрома. Матрас лежал на кровати, кружки стояли на полке. Только сдвинутое на три пальца от стены. Кастрюля под протечкой стояла не там. Шкаф был отодвинут, сервисная панель снята и прислонена к стене.

Ниша была пуста.

— Томаш, — сказала Элена в пустоту.

Никто не ответил. Даже голос в голове молчал, будто тоже затаил дыхание.

Она обошла квартиру дважды, глупо, заглядывая туда, где не поместилась бы и кошка. Рисунки со спиралями исчезли все. Кроме одного. Он лежал на подоконнике под кружкой с кистями, как будто кто-то хотел, чтобы его унесли вместе со всем, а кружка помешала.

Это был не рисунок со спиралями. Это был их с Томашем язык.

Язык они придумали, когда ему было девять, а ей двенадцать, в Праге, до всего. Томаш тогда плохо говорил после бронхита, хрипел, и они стали объясняться картинками. Три волнистые линии значили «вода». Птица с одним крылом значила «я в порядке, но не совсем». Чайник значил «приходи домой, я соскучился». Потом, в Мюнхене, когда болезнь отбирала у брата то голос, то руки, язык разросся до сотни знаков. Никто, кроме них двоих, прочитать его не мог. Элена когда-то пыталась научить маму. Мама смеялась и путала чайник с лейкой.

На листе было: три волнистые линии. Над ними башня с одним покосившимся шпилем. Птица с одним крылом. И очень старательно, явно в спешке, но твердо, человечек в капюшоне, который держит за руку второго, худого и длинного.

Вода. Собор с косой башней. Я в порядке, но не совсем. Меня увели, но свои.

И в углу, мелко, знак, которого в их языке не было. Три кружка: один большой, два маленьких.

Элена опустилась на табурет, тот самый, под кастрюлей. Сверху капнуло ей на макушку. Она не пошевелилась.

Бауэр сказал: «Затопленный собор». Томаш нарисовал затопленный собор. Кто-то, кого брат назвал своими, забрал его раньше, чем пришел социальный работник или кто там приходил вывинчивать замки. Значит, в соборе ее ждут. Или ее туда ведут, и она идет, как Йозеф Крамер шагнул за ленту: спокойно, с облегчением, потому что ей объяснили дорогу.

«Мы бы сказали, если бы это была ловушка».

«Вы сказали Крамеру?»

Голос молчал так долго, что она решила, он ушел.

«Мы не умеем говорить со всеми. Мы не умеем говорить даже с тобой. Мы учимся. Прости».

Элена встала, отодрала половицу и достала дневник. Потом открыла морозильный отсек старого холодильника и вынула из-под наледи пакет, завернутый в три слоя пленки. Пакет она собрала шесть лет назад, в тот месяц, когда мама умерла, а Томаша впервые положили в клинику и выписали через неделю «за отсутствием финансирования». Тогда она поняла, что система однажды придет и за ней, и что лучше, чтобы в этот день у нее было что-нибудь кроме обиды.

Сам пакет был пустой. Внутри лежала бумажка с цифрами: номер коллектора, номер колодца, последовательность рычагов. Остальное она держала не дома. Дома все всегда находят.

В коллектор она спустилась через люк за закрытой прачечной на Фабрикштрассе. Вода там стояла по колено, теплая и маслянистая, и пахла так, что глаза слезились. По стенам светился бледно-зеленый мох, мутант, что вырос здесь после Коллапса и жил на химии. Света от него хватало, чтобы не расшибить лоб, и не хватало, чтобы разглядеть, что плывет мимо.

Элена считала ответвления. Седьмое налево, третье направо. Ниша за выступом. Рычаг аварийного слива: вниз, вправо, еще раз вниз. Последовательность, которую никто не выполнит случайно, разве что очень пьяный сантехник с чувством ритма.

В стене щелкнуло. Кусок кладки ушел вглубь.

Контейнер был на месте. Запасной идентификатор на имя Хельги Мюллер, сорока одного года, оператора водоочистки. Четыреста нейрокредитов наличными картами. Аптечка. Мультитул. Плащ с капюшоном. И то, ради чего она шесть лет не спала спокойно: портативный глушитель сигнала импланта, купленный на черном рынке за три месячные аренды. На восемь часов он превращал ее «Мнемон» в немой кусок кремния. Потом батарея садилась, и все начиналось сначала.

Она прижала глушитель за ухом. Кожу кольнуло. Мир не изменился, только исчезло тонкое, привычное, как шум холодильника, ощущение, что тебя где-то видят.

«Мы здесь. Мы не радио. Нас не глушат».

— Утешил, — сказала Элена вслух, и эхо коллектора сказало «утешил» еще четыре раза, все печальнее.

Затопленный собор стоял в самой старой части Нижнего города, там, где до Коллапса была пешеходная зона с сувенирными лавками. Теперь вода стояла по второй этаж, между домами качались мостки из пластиковых поддонов, а над всем этим, как два пальца из воды, поднимались башни Фрауэнкирхе с их зелеными куполами-луковками. Одна башня накренилась после землетрясения пятьдесят четвертого, и собор с тех пор выглядел так, будто наклонил голову и прислушивается.

На мостках с восточной стороны сидели четверо. Выглядели они как обычные бездомные: одеяла, жестяная банка с огнем, запах жареных водорослей. Но когда Элена ступила на первый поддон, все четверо перестали говорить одновременно, как по команде. И один из них, широкий, седой, с добрым мятым лицом старого почтальона, поднял голову.

— Заблудилась, дочка? — спросил он приветливо, и рука его под одеялом не шевельнулась ни на сантиметр.

— Ищу укрытия от бури, — сказала Элена. Эту фразу в «Эхо» шептали, когда говорили о местах, куда не заходят ищейки.

Седой улыбнулся шире. Под одеялом что-то негромко щелкнуло.

— Бури разные бывают, — сказал он. — От какой бежишь?