Глава 2. Честный прибор

– Открываю! – крикнула Элена. – Не ломайте, дверь казенная, я за нее потом не расплачусь!

Она обернулась к брату и одними губами сказала: «Панель». Томаш кивнул. За старым шкафом в стене была сервисная ниша, вырезанная еще прежними жильцами, достаточно широкая для труб и одного очень худого человека. Томаш был очень худым человеком. Иногда это даже пригождалось.

Шкаф встал на место. Элена сунула дневник под половицу, пригладила волосы и открыла.

На площадке стояли трое. Двое техников в серых комбинезонах службы мониторинга, с одинаковыми чемоданчиками и одинаково невыспавшимися лицами. И третий, на полшага позади, в черном костюме без знаков, с зеркальными очками дополненной реальности на пол-лица. В воротнике у него поблескивала решетка модулятора. Именно он говорил последним, тем ровным голосом.

– Элена Витек, номер носителя NT-60-279-843? – старший техник сверился с планшетом.

– Я.

– В три сорок семь зафиксирован температурный скачок импланта. Возможно повреждение перегородки между арендуемым и личным сектором. Протокол требует диагностики на месте и, при необходимости, доставки в клинику.

– Гроза была, – сказала Элена. – У нас вся башня мигала. У соседа снизу холодильник заговорил по-испански.

Младший техник, круглолицый парень, фыркнул и тут же сделал серьезное лицо. Старший не отреагировал. Он уже доставал обруч сканера, тонкий, в бусинах датчиков.

– Три минуты. Сядьте, пожалуйста.

Элена села на табурет посреди кухни, прямо под кастрюлей, куда ночью капало. Обруч лег на голову холодным кольцом. По коже побежали мурашки, потом покалывание, будто под волосами ползали очень вежливые муравьи.

«Покажи им, что все хорошо».

Голос прозвучал не в ушах. Там же, где ночью. Тихо, почти застенчиво. Элена стиснула пальцы на коленях и подумала, очень отчетливо, как пишут записку соседу: «Замолчи. Пожалуйста».

Голос замолчал. Это пугало больше, чем если бы он спорил.

– Странно, – сказал младший техник, глядя в планшет. – Должен быть остаточный нагрев тканей. А тут ровно. Как у младенца.

– Датчики в бурю врут, – пожал плечами старший. – Каждую осень одно и то же.

Элена позволила себе выдохнуть. Человек в зеркальных очках шагнул вперед, и выдох застрял на полпути.

– Мы все равно везем ее на полный скан, – сказал модулированный голос. – Профиль активности аномальный. Господин Новак лично запросил проверку ценного носителя.

Новак. Она видела его один раз, при подписании договора, три года назад. Плотный, седеющий, с тяжелым подбородком и манерой смотреть сквозь собеседника на часы. Сорок процентов ее коры хранили его сделки, его переговоры, его пароли. И, как выяснилось этой ночью, его покойную жену, которая смеялась и говорила «Виктор, ты опять».

– Мне нужно предупредить брата, – сказала Элена. – Он болен. Ему таблетки каждые четыре часа.

– Где брат?

– Ушел на смену. Разгрузка на насосной.

Очки повернулись к занавеске, за которой лежали рисунки. Элена похолодела: листы со спиралями валялись по всему полу. Человек в черном постоял секунду, потом нагнулся, поднял один и долго смотрел.

– Хорошо рисует, – сказал модулятор. Интонацию фильтр съел, осталась одна информация.

– Он учился, – сказала Элена.

– Социальный работник зайдет к нему днем. Идемте.

Лист он положил обратно. Аккуратно, рисунком вниз.

Лифтовая капсула шла вверх по внешней стороне опоры, и за прозрачной стенкой медленно проваливался Нижний город. Сверху он был похож на дно аквариума, который давно не чистили: крыши контейнеров, мостки, веревки с бельем, вода в переулках, рыжий дым с перерабатывающего завода. Потом капсула прошла сквозь слой смога, как сквозь мокрую вату, и стало светлее. Воздух за стеклом из бурого стал серым, из серого почти прозрачным.

Средний город Элена знала. Старые дома с лепниной, у которых первые этажи отдали под кордегардии и медпункты. Трамваи на магнитной подушке. Люди в чистых куртках, у которых на лицах было написано одно: главное, не спуститься вниз.

– Первый раз так высоко? – спросил младший техник, заметив, как она смотрит.

– Бывала. На проверках.

Над Средним городом, в самой вышине, висел купол Верхнего. Сквозь него просвечивали зеленые кроны, белые изогнутые башни, и Элена вдруг поняла, что знает, как пахнет в холле самой высокой из них. Кедром и мокрым камнем, потому что в холле течет по стене вода. И что лифт там не гудит. Поет на три ноты, до, ми, соль. И что охранник у стойки по имени Бенедикт всегда кивает, если сказать ему «добрый вечер» по-баварски.

Она никогда в жизни там не была.

Элена отвернулась от стекла и посмотрела на свои руки. Руки были на месте. Ее. С заусенцем на безымянном.

Голос ответил виновато:

«Это не мы. Это его. Он у вас живет в соседней комнате. Стенка тонкая».

«Молчи».

«Молчим».

Человек в черном стоял у двери капсулы спиной к ней и смотрел вниз. Модулятор в воротнике помигивал в такт его дыханию.

Клиника «Синапс» занимала бывшую почтовую дирекцию на Площади Соединения. Посреди площади торчала скульптура: два мозга из полированной стали, сплетенные извилинами, как два кулака в рукопожатии. Носители называли ее «Хватка». Под скульптурой всегда кто-то спал.

Элену провели мимо общей очереди, что было плохим знаком. Техники сдали ее медсестре и ушли. Человек в черном остался в коридоре, сел на пластиковый стул и замер, как выключенный.

Кабинет был не операционной. Скорее кабинетом старого профессора, которого по ошибке поселили в больнице будущего. Белые панели, голографический стол, кресло-трансформер. А на стене, под стеклом, на зеленом сукне лежали инструменты, которым было лет по двести: латунные ланцеты, щипцы с костяными ручками, коловорот с ручкой из темного дерева, похожий на плотницкий.

– Трепан, восемьдесят какого-то года, девятнадцатый век, – сказал голос за спиной. – Им сверлили черепа от мигрени. Иногда помогало. Мигрень, как правило, проходила вместе с пациентом.

Доктор Лукас Бауэр был высоким, сутулым от высоты человеком лет сорока с лишним. Борода с сильной проседью, старомодные очки в металлической оправе, на запястье механические часы на потертом ремешке. Под глазами у него лежали такие тени, будто он не спал с прошлого десятилетия.

– Витек, – сказал он, глядя на голограмму ее досье. Он произнес фамилию как-то странно, будто пробовал ее на вкус и узнал. – Девяносто пять. Шестьдесят процентов с сегодняшнего дня. И уже ночью сбой. Вы не теряете времени.

– Я старательная.

– Ложитесь.

Кресло под ней вытянулось в кушетку. Над головой опустился сканирующий обруч, куда сложнее того, домашнего, с линзами, похожими на рыбьи глаза. Загудело. В черепе тихонько заскреблось.

Над столом Бауэра всплыла модель ее мозга, серо-розовая, прозрачная, с цветными зонами. Синим были размечены арендованные участки, зеленым ее собственные. Между ними шла граница, тонкая белая линия, похожая на шов.

Шов в одном месте, в гиппокампе, был размыт. Как акварель, на которую капнули водой. Сквозь белую линию, туда и обратно, тянулись тончайшие нити.

Бауэр смотрел на это молча. Потом сказал, не поворачиваясь:

– Наверное, вам интересно, почему вас привезли сюда, а не на обычную проверку. Такие случаи стали чаще. Особенно у носителей с высоким рейтингом.

– Чаще? – Элена приподнялась на локте. – Значит, я не одна?

И сразу поняла, что сказала. Бауэр медленно обернулся.

– Значит, эпизоды были, – сказал он тихо.

– Я предположила. Раз меня везут из-за подозрения…

– Мисс Витек. Я врач, а не таможенник. Мне не нужно, чтобы вы сознавались, мне нужно, чтобы вы не сошли с ума.

Он смотрел на нее поверх очков, и лицо у него было такое, будто он прикидывает, не выпрыгнет ли она в окно. Потом он сделал странное. Левой рукой, не глядя, повернул заводную головку своих часов на пол-оборота назад.

Голограмма мигнула. Модель ее мозга погасла и собралась заново, и шов в гиппокампе теперь был ровным, как по линейке. Никаких нитей.

– Прекрасно, – сказал Бауэр громко и скучно, так, чтобы было слышно в коридоре. – Перегородки стабильны. Признаков просачивания нет. Ложный сигнал от грозы. Сохраню отчет и отправлю господину Новаку лично, с поклоном.

Элена открыла рот. Бауэр едва заметно качнул головой.

– Раз уж вы здесь, – продолжил он тем же скучным голосом, – процедуру расширения до шестидесяти проведем сейчас, а не в десять. Полчаса. Ваш сопровождающий может ехать, я подпишу.

Он вышел в коридор. Элена слышала обрывки: «…стабильна…», «…под мою ответственность…», и ровный фильтрованный голос: «Я подожду снаружи». Шаги. Хлопнула дверь на лестницу.

Бауэр вернулся, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Скука с его лица слетела, как маска с ниточки.

– Часы, – сказал он, прежде чем она спросила. – Внутри старая механика и одна маленькая неприличная плата. Раз в сутки я могу заставить этот стол показывать то, что мне нужно. Раз в сутки, не больше. Поэтому говорите быстро и правду. Три солнца?

Элена смотрела на него.

– Одно большое белое. Два рыжих, – сказала она наконец.

Бауэр закрыл глаза. Он простоял так секунды три, и Элена увидела, как у него дернулся угол рта. Не улыбка. Что-то вроде судороги у человека, который долго нес тяжелое и вдруг понял, что не донес.

– А брат? Рисует спирали? Похожие на нейронную сеть и на звездную карту сразу?

– Откуда вы…

– Значит, рисует. – Он открыл глаза. – Процедуру расширения я вам сейчас сделаю. Настоящую, иначе через неделю вас проверят снова и найдут пустоту. Будет больно десять минут. Потом слушайте.

– Почему вы мне помогаете?

Он уже набирал в шприц что-то прозрачное и ответил, не отрываясь от шкалы:

– Потому что я был одним из тех, кто эту систему придумал. И это единственное, что я могу сказать вам честно в здании, где на каждом втором этаже стоит микрофон.

Было больно. Не десять минут, а двадцать, и не так, как он обещал, а хуже. Будто в голове открыли форточку в зиму. Элена лежала, смотрела на латунный трепан под стеклом и считала заклепки на ручке. Их было семь. Когда боль отступила, в той стороне головы, где жил Новак, стало просторнее и холоднее, как в квартире, из которой вывезли мебель под новых жильцов.

Двадцать процентов. Фонд «Горизонт-Кэпитал». Вот они и въехали.

– Вставайте медленно, – сказал Бауэр. – Голова будет кружиться до вечера. Не пейте ничего крепче чая, хотя в вашем районе, насколько я знаю, чай тоже нельзя назвать крепким.

Он протянул ей руку. В ладони лежала маленькая картонная карточка, старая, с загнутым углом, такими когда-то пользовались в библиотеках. На ней от руки, мелко, чернилами:

«Затопленный собор. Мостки с восточной стороны. Спросить Ирену. Не ночуйте дома. Л. Б.»

– Бумагу нельзя перехватить, – сказал он очень тихо. – Ее можно только отобрать. Не давайте.

– А если я никуда не пойду?

Бауэр снял очки и потер переносицу.

– Тогда через неделю вас снова привезут сюда, и в следующий раз за столом буду не я. У вас в голове есть кое-что, что NeuroBridge ищет давно и очень дорого. Не данные Новака. Кое-что поинтереснее. – Он надел очки обратно. – И последнее. Я видел этот рисунок раньше. Спирали. Одиннадцать лет назад.

– Где?

– Идите, мисс Витек. Мой прибор честный еще, – он посмотрел на часы, – сорок минут. Потом он снова начнет говорить правду всем подряд.

Она вышла на Площадь Соединения, под стальную «Хватку», сжимая карточку в кармане так, что углы впились в ладонь. Под скульптурой спал старик, обнимая пакет. Человека в черном нигде не было видно.

Это успокаивало ровно до того момента, как она заметила на другой стороне площади блеск зеркальных очков над воротником, в котором мигал крошечный огонек модулятора.