Глава 1. Лот семь тысяч семьсот тридцать один

На Рынке Потенциала пахло мокрыми куртками и дезинфекцией. Табло под сводом старого вокзала показывало курсы так, будто продавали зерно: «Кора лобная, премиум, NR выше 90, сутки: 14,2». Ниже мигало красное: «Гиппокамп, стандарт, спрос падает».

Элена Витек стояла у окошка номер девять и смотрела, как клерк в сером жилете листает ее анкету пальцем с обкусанным ногтем. Клерку было лет двадцать. У него самого за ухом светился дешевый «Мнемон» второй серии, и Элена машинально прикинула: процентов тридцать, не больше, иначе он не сумел бы так уверенно жевать жвачку.

— Витек Элена, двадцать восемь лет, нейрорейтинг девяносто пять, — прочитал он вслух. — Ого. Нечасто таких вижу.

— Я редко выхожу из дома, — сказала Элена.

— Текущая аренда сорок процентов, постоянный арендатор, долгий договор. Хотите поднять до шестидесяти?

— Хочу.

Клерк поднял на нее глаза. Во взгляде было то, что в Нижнем городе называли «жалостью по прейскуранту»: сочувствие, которое не стоит ни кредита.

— Выше пятидесяти растет риск просачивания. Вы ознакомлены?

— Ознакомлена. Два раза. Один раз вслух.

Он хмыкнул и развернул к ней экран. Двадцать процентов коры уходили отдельным лотом на открытые торги, и торги, судя по бегущей строке, уже закончились. Лот 7731. Покупатель: фонд «Горизонт-Кэпитал». Цена оказалась на треть выше рыночной.

— Повезло, — сказал клерк. — Фонды обычно торгуются до последнего.

— Кто это?

— Анонимный держатель. Инвестиционная структура. Они не обязаны называться, это же не свадьба.

Элена коснулась шрама за левым ухом. Кожа там была гладкая и чуть теплая, как всегда. Сумма на экране закрывала полный курс нового препарата для Томаша, тот самый, что клиника «Синапс» называла «экспериментальным», а носители в очередях называли «последним». Она приложила ладонь к сканеру.

— Процедура расширения завтра в десять, клиника «Синапс», Средний город, — сказал клерк. — До процедуры не пейте, не принимайте стимуляторов и… — он запнулся, сверяясь с памяткой, — «постарайтесь провести время с приятными воспоминаниями». Это в памятке так написано. Я не шучу.

— Я знаю, — сказала она. — Я как раз туда.

Парк на откосе был единственным местом в Нижнем городе, где деревья росли из земли, а не из рекламных голограмм. Двенадцать лип, три скамейки, ограда из арматуры. Над липами, на опорах толщиной с жилой дом, висел Верхний город. Его купол к вечеру наливался теплым светом, и казалось, что над Мюнхеном кто-то забыл выключить лампу.

Томаш ждал на средней скамейке, закутанный в куртку, которая была ему велика на два размера. Руки он держал между колен, чтобы не так было видно, как они трясутся.

— Опоздала на четыре минуты, — сообщил он. — Я успел состариться и выйти на пенсию. Пенсию, кстати, отменили.

— Я продавала мозг, — сказала Элена, садясь рядом. — Там очередь.

— Сколько?

— Двадцать процентов.

Томаш перестал улыбаться. Он был выше ее на голову и худее на целую жизнь, щеки ввалились, темные волосы давно просились под ножницы. Но глаза у него были отцовские, карие, спокойные, и они умели смотреть так, что врать становилось неловко.

— Эл, — сказал он. — Это уже шестьдесят.

— Это уже курс «Нейролина». Полный. Без перерыва на «сейчас нет денег».

— А если начнется это ваше… просачивание?

— Тогда я узнаю, какой шампунь любит Виктор Новак. Страшные тайны большого бизнеса.

Он не засмеялся. Она достала из сумки старую пленочную камеру с треснувшим корпусом, которую купила у старьевщика еще в Праге, в другой жизни, и положила ему на колени.

— Ритуал, — сказала она. — Не спорь.

Ритуал они придумали шесть лет назад, перед первой арендой. Перед каждым новым договором Элена делала себе одно яркое воспоминание, специально, с запасом, как кладут деньги под матрас. Чтобы то, что уйдет чужим, не задело своего. Воспоминания всегда были про Томаша. Про кого же еще.

— Что на этот раз? — спросил он.

— Не знаю. Придумай ты.

Томаш подумал, взял камеру дрожащими пальцами и навел ее не на сестру, а куда-то вверх, на кромку купола.

— Сними, как я пытаюсь снять Верхний город, и у меня трясутся руки, — сказал он. — Получится размытое небо. Как у великих мастеров. Потом продадим наверх за миллион. Они любят размытое, им кажется, это глубина.

Она засмеялась, и он щелкнул затвором как раз в тот момент, когда она смеялась. Кадр ушел в никуда, пленку им все равно было не на что проявить. Но Элена запомнила. Липовый лист у его ботинка, желтый с одним зеленым краем. Запах жареного соевого сыра от ларька за оградой. Как Томаш сказал «глубина» с серьезным лицом профессора. Ее память работала так с детства: не как у всех, пятнами, а целиком, кадрами, с краями. Врачи называли это редкой генетической особенностью. Элена называла это единственным имуществом, которое у нее нельзя арендовать.

Дома она записала этот вечер в дневник. Дневник был бумажный, в клеенчатой обложке, и хранился под половицей за кроватью. Цифровым записям она не доверяла с тех пор, как увидела, как быстро клерк может листать чужую жизнь одним пальцем.

«12 октября. Парк. Томаш снимал небо. Лист у ботинка, зеленый край. Лот 7731, фонд "Горизонт-Кэпитал". Кто вы такие?»

Последнюю фразу она подчеркнула дважды и почувствовала себя глупо.

Ночью пошел кислотный дождь, мелкий и злой. Крыша их квартиры на третьем этаже контейнерной башни в квартале «Эхо» гудела, как пустая бочка, и в углу над плитой набиралась капля. Элена подставила кастрюлю и легла, но уснуть не вышло. Имплант за ухом грелся. Не жег, просто грелся, как грелся бы телефон в кармане, если бы телефоны еще кто-то носил в карманах.

Она все-таки задремала, и ей приснилось небо.

Небо было желтым, как старая бумага, и в нем стояли три солнца. Одно большое и белое, два поменьше, рыжие, как апельсины. Воздух во сне был густой, его можно было почти пить, и в нем плыли спирали, похожие одновременно на кальмаров и на галактики с картинок в школьном учебнике. Спирали перетекали друг в друга, и от этого по небу шел звук. Не музыка. Скорее, кто-то очень терпеливо пересчитывал числа, и числа получались красивыми.

Элена проснулась с ощущением, что во сне ее кто-то разглядывал. Внимательно, без злобы, как разглядывают новую квартиру перед тем, как подписать договор.

За тонкой перегородкой шуршала бумага.

— Томаш, ты не спишь?

— Не сплю. Рисую.

Он всегда рисовал по ночам. Днем руки тряслись сильнее, чем позволяла линия, а ночью болезнь почему-то уставала раньше него. Элена заварила две кружки эрзац-чая из цикория и сушеной моркови, единственного чая, который продавался за нейрокредиты без очереди, и отодвинула занавеску в его угол.

Томаш сидел на полу, скрестив ноги. Вокруг лежали листы, и на всех было одно и то же, только с разной степенью упорства: спирали, узлы, тонкие нити между ними. То ли взрыв нейронов, то ли звездное скопление, то ли…

Элена поставила кружку на пол так резко, что чай плеснул на край листа.

То ли то, что плавало в желтом небе у нее во сне.

— Откуда это? — спросила она.

— Не знаю. Вижу. — Он постучал черенком кисти по виску. — Иногда думаю, моя болезнь не поломка, а обновление. Просто установщик кривой.

— Ты видел три солнца?

Томаш поднял голову. Он улыбался, но как-то рассеянно, как человек, которого окликнули из соседней комнаты посреди важного разговора.

— Одно большое, два рыжих, — сказал он. — Ты тоже? Эл, это же здорово. Я думал, я один такой ненормальный. Теперь нас двое, можно основать клуб. Взносы брать рисунками.

— Это не здорово. Это началось сегодня. После рынка.

— У тебя сегодня. — Он пожал плечами, и по плечу пробежала дрожь, как рябь по воде. — У меня лет с четырнадцати. Я просто не говорил. Ты бы потащила меня к врачам, а врачи стоят денег.

Она села на край его матраса. Четырнадцать лет. Осень пятьдесят второго, первые приступы, диагноз «нейродегенеративный синдром неясной этиологии», мама в своей лаборатории допоздна, отец уже три года как мертв. Элене тогда было семнадцать, и она запомнила ту осень до последней лужи на лестнице. Как же она не заметила спиралей?

— Скажи им в клинике, что происходит странное, — вдруг сказал Томаш, снова склоняясь над листом. — Но не все. Им нельзя доверять.

— Кому? Врачам?

— Тем, кто арендует. И тем, кто говорит через них.

— Томаш, ты принял вечерние таблетки?

— Принял. Две белые и одну обиженную. — Он хихикнул. — Серьезно, Эл. Они смотрят.

Гром ударил так близко, что с полки посыпались банки с кистями. Лампочка под потолком мигнула, пошипела и погасла. Остался только планшет Томаша, светившийся на полу бледно-голубым квадратом.

— Ну вот, — сказал Томаш в темноте. — Пришли.

— Кто пришел? Электрик? Электрик к нам приходит раз в год, и то за взятку.

Она нащупала в кармане халата фонарик, но включить не успела.

Звук родился не в ушах, а где-то за ними, под шрамом, в той самой теплой точке. Он был похож на счет из сна: терпеливый, ровный, без слов. Потом числа сложились, и Элена поняла смысл так же, как понимают знакомый запах, не называя его.

«Здравствуй, мост».

Имплант вспыхнул жаром. Не больно, скорее горячо, как ладонь, прижатая к стеклу чайника. Элена охнула и схватилась за стену, и стены не оказалось на месте, потому что пол вдруг поплыл. В голову хлынуло чужое: коридоры из белого стекла, чья-то рука на перилах из красного дерева, вкус устриц, о которых она только читала, котировки, лицо седой женщины с птичьими костями запястий, которая смеялась и говорила «Виктор, ты опять». И поверх этого, под этим, сквозь это шли спирали, три солнца, счет.

Последним она увидела Томаша. Он встал с пола одним плавным движением, без малейшей дрожи, и опустился рядом с ней на колени. В свете планшета его глаза были не карими. Ярко-синими, будто за ними включили экран.

— Не бойся, Эл, — сказал он голосом, в котором было слишком много голосов. — Мы давно здесь. Мы просто стеснялись.

Очнулась она на своей кровати, укрытая до подбородка. Серый рассвет лез в щель между листами жести на окне. Томаш спал на стуле рядом, свесив голову на грудь, и руки у него на коленях снова мелко тряслись. Значит, все как обычно. Значит, приснилось.

На одеяле лежал новый рисунок.

Женщина, очень похожая на Элену, в куртке, очень похожей на куртку Элены, стояла на мосту. Мост был старый, каменный, с фонарями, и Элена узнала его сразу: Карлов мост в Праге, с которого у нее в коллекции хранилась выцветшая открытка две тысячи тридцать девятого года. На одном берегу поднимался Нео-Мюнхен в три яруса, с куполом и опорами. На другом берегу было желтое небо с тремя солнцами.

Мост посередине не доходил ни до одного берега.

Элена потрогала имплант. Холодный. Она осторожно, чтобы не разбудить брата, встала, достала из-под половицы дневник и написала под вчерашней записью: «Ночью. Голос. "Здравствуй, мост". Томаш без тремора около минуты. Глаза синие. Видела жену Новака? Седая, тонкие запястья».

Она перечитала и не стала вычеркивать. Если вычеркивать, придется признать, что это было.

В дверь постучали в десять минут шестого.

Не так, как стучат соседи. В «Эхо» соседи не стучали вообще, это было неписаное правило: у каждого своя беда, и каждый ее держит за своей дверью. Стучали ровно, по три удара, как метроном.

Томаш проснулся сразу, будто и не спал.

— Не открывай, — сказал он шепотом. — Они знают.

— Элена Витек! — раздалось за дверью. — Служба нейромониторинга NeuroBridge. В три сорок семь зафиксирован критический сбой вашего импланта. Откройте дверь.

И тише, другим, слишком ровным голосом, будто пропущенным через фильтр:

— У вас пять секунд, мисс Витек. Дальше протокол.