Зеркальный лабиринт

Ручка двери повернулась в третьем часу ночи, и я поняла, что не спала ни минуты, потому что услышала этот звук раньше, чем открыла глаза.

Я подперла дверь тяжелым дубовым креслом еще до полуночи, а под ножку кресла загнала сложенный втрое ремень от дорожной сумки. Мастер Горан учил меня так закреплять заготовку на наковальне, когда тиски были заняты: не держать силой, а поставить упор так, чтобы металл сам себя держал. Кресло скрипнуло, сдвинулось на ширину пальца и встало намертво. С той стороны кто-то подождал, потом осторожно отпустил ручку, и шаги ушли по коридору, мягкие, неторопливые, как у человека, который никуда не опаздывает.

Я лежала поверх вышитого покрывала в платье и башмаках и смотрела в потолок до самого рассвета. Записку без подписи я зашила в подкладку рукава, пока было темно. Если меня найдут мертвой, пусть хотя бы ищут как следует.

Утром за нами пришли стражники в серых плащах и повели вниз. Двенадцать претендентов шли по винтовой лестнице гуськом, в порядке списка, и я опять оказалась последней. Впереди меня спускалась Джаспер, и на одном из поворотов она, не оборачиваясь, тихо сказала через плечо:

– Слышала ночью шаги?

– Слышала, как ручка поворачивается, – ответила я так же тихо.

– У меня тоже. – Она помолчала. – Я спала на полу под кроватью.

– А я вообще не спала.

– Тогда ты в лабиринте будешь медленнее меня, – сказала Джаспер без всякой насмешки. – Держись стен. Не верь отражениям, которые двигаются раньше тебя.

Я хотела спросить, откуда она это знает, но лестница кончилась, и мы вышли в круглый зал под замком, где пахло сырым камнем, свечным салом и чем-то еще, знакомым до оскомины. Я не сразу поняла, чем именно. Потом узнала: оловянным припоем, свежим, недельной давности, тем самым сладковатым запахом, который стоял у нас в кузнице, когда мастер паял медные котлы для постоялого двора.

Канцлерша Эшер ждала у стены, в которой темнели двенадцать узких проходов. Над каждым висел фонарь, и в каждом проходе фонарь отражался снова и снова, уходя вглубь бесконечной золотой цепочкой.

– Зеркальный лабиринт построен при Эдварде Втором, – сказала она, и эхо ее голоса ушло под своды. – Выход один. Каждый из вас входит в свой проход. Колокол прозвонит три раза. Кто не выйдет к третьему удару, останется внизу до следующего испытания. Без воды.

– Следующее испытание через неделю, – негромко сказал кто-то за моей спиной, и я узнала голос Эдмунда.

– Через шесть дней, лорд Вейл, – поправила канцлерша. – Судьи будут наблюдать сверху. Напоминаю: убивать голыми руками в присутствии судей запрещено. Все прочее разрешено.

Светловолосый парень в сером, первый по списку, Освин, переглянулся с высокой рыжей девушкой, которая стояла второй. Леди Кэлла чуть заметно кивнула ему в ответ, и я вспомнила слова Джаспер про союз до нужного момента. Девушка с черной лисицей на воротнике смотрела не на них, а на меня. Ее звали Ильва Ренн, я услышала имя на площади и запомнила, потому что оно было единственным коротким в списке, как мое.

Мне достался крайний правый проход. Я шагнула внутрь, и двенадцатая Тесса шагнула мне навстречу из стекла.

Первые сто шагов я шла, как советовала Джаспер, держась ладонью за стену. Коридор ветвился через каждые десять шагов, и каждое ответвление повторялось в зеркалах так убедительно, что я дважды упиралась носом в собственное отражение. Лицо у меня в стекле было серое, с темными полукружьями под глазами, и ободранная вчера ладонь снова начала саднить.

На третьей развилке я остановилась и постучала по зеркалу костяшкой пальца.

Звук вышел глухой, короткий, как у толстого стекла, посаженного на камень. Я постучала по соседнему. Тот же звук. По третьему. Звук был другой: звонкий, с долгим хвостом, как у тонкого листа металла, за которым пусто. Я прижалась к нему ухом и услышала далекое эхо чьих-то шагов.

Не каждое зеркало было стеклом. Часть панелей сделали из полированной стали, тонкой, посеребренной, чтобы в свете фонарей ее нельзя было отличить. Стальная панель звенит, если за ней пустота. А пустота за стеной значит проход.

Я провела пальцами по краю панели и нащупала шов. Оловянный, свежий, чуть выпуклый. Кто-то совсем недавно перепаивал этот лабиринт, и перепаивал торопливо. Я поскребла шов ногтем и нашла то, чего совсем не ожидала найти: маленькое клеймо, выбитое в углу крепежной скобы. Молоток в круге, а под ним три насечки.

Клеймо мастера Горана. Я видела его на каждой подкове, каждом замке, каждом ноже, который выходил из нашей кузницы. Я сама набивала эти три насечки последние два года, когда мастер начал доверять мне отделку.

Мастер Горан никогда в жизни не бывал в столице. Так он говорил.

Я стояла, водя пальцем по клейму, и не могла заставить себя идти дальше. Колокол ударил в первый раз. Звук прошел сквозь камень и стекло и отозвался у меня в зубах.

Я пошла на звон стали.

Через три поворота я услышала голоса и замедлила шаг. Здесь проход расширялся в маленький восьмигранный зал, и в каждом из восьми зеркал отражались трое. Освин стоял у дальней стены, скрестив руки. Кэлла держала за шиворот мальчишку лет четырнадцати, тощего, с оттопыренными ушами, и мальчишка тяжело дышал, будто долго бежал.

– Где ты взял мел? – спросила Кэлла ласково.

– Я не брал, он был у меня, – мальчик сглотнул. – Я просто отмечал повороты.

– Умно, – сказал Освин. – Слишком умно для девятого номера. Коррин, верно? Покажи, куда ведут отметки.

– Я не знаю, куда они ведут, я только начал.

– Тогда пойдешь первым, – Кэлла подтолкнула его к одному из зеркал, в котором за спиной мальчика не отражалось ничего, кроме темноты. – Если там колодец, мы узнаем об этом по звуку.

Я поняла, что это за зеркало, еще до того, как она договорила. Оно было единственным в зале, в котором не отражался фонарь. Не стекло и не сталь. Проем, затянутый тонкой черной тканью, и за тканью дышал холодом провал.

– Это не проход, – сказала я вслух и вышла из-за угла.

Три лица повернулись ко мне одновременно, и в восьми зеркалах повернулись двадцать четыре.

– Двенадцатая, – Кэлла улыбнулась мне, как хозяйка улыбается гостье, пришедшей без приглашения. – Мы как раз обсуждали, кому идти первым.

– Там шахта, – я показала на ткань. – Посмотрите на фонарь. В нем нет отражения. Стекло отражает, сталь отражает, а тряпка нет.

Освин посмотрел на ткань, потом на меня, и я увидела, как у него за глазами быстро щелкают весы: полезна или опасна.

– Кузнечиха разбирается в зеркалах, – сказал он медленно. – Интересно.

– Я разбираюсь в металле, – ответила я. – А еще я разбираюсь в том, что будет, если вы толкнете его туда при судьях. Сверху видно.

– Сверху видно не все, – сказала Кэлла, но пальцы на воротнике Коррина разжались.

Мальчишка отскочил ко мне, спрятался за мою спину, и я почувствовала, как он дрожит. Освин еще раз оглядел меня и неожиданно рассмеялся.

– Ладно. Иди с нами, двенадцатая. Выведешь всех четверых, получишь союз до второго испытания. Не выведешь, мы пойдем дальше без тебя, а ты останешься тут с этим ушастым.

– Союз с вами стоит ровно столько, сколько я вам нужна, – сказала я.

– Как и любой союз при дворе, – пожал плечами Освин. – Ты быстро учишься.

Я не ответила. Колокол ударил второй раз.

Я шла впереди и стучала по стенам. Звонкое, глухое, глухое, звонкое. Коррин держался за мой пояс, как маленький. Кэлла и Освин шли сзади, и я все время чувствовала их взгляды затылком, как чувствуешь жар горна, стоя к нему спиной. На двух развилках я нашла такие же черные ткани и обошла их. На третьей нашла еще одно клеймо Горана, на скобе под самым потолком, и прикусила щеку изнутри, чтобы не остановиться снова.

За очередным поворотом коридор раздвоился, и в левом проходе послышался крик. Короткий, тонкий, оборванный на середине. Потом ничего. Потом далекий, глухой удар где-то внизу, так глубоко, что звук пришел не через воздух, а через подошвы.

Коррин вцепился в меня обеими руками.

– Это Лиор, – прошептал он. – Лиор Тамм, восьмой. Он шел соседним проходом, я его видел через стекло.

– Может, это не он, – сказала я, хотя сама не верила.

– Это был он, – спокойно сказала Кэлла у меня за спиной. – Он всегда кричал тонко. Даже на тренировках.

Она произнесла это так, будто сообщала, что пошел дождь. Я обернулась и посмотрела на нее, и она выдержала мой взгляд.

– Не смотри на меня так, кузнечиха. Я его не трогала. Ему было пятнадцать, и его отец поставил его в список, чтобы продать отказ от притязаний кому-нибудь из нас троих подороже. Лиор не хотел сюда. Никто из нас не хотел, если тебе интересно. Но я хотя бы знала, куда иду.

– Одиннадцать, – сказал Освин негромко, будто ставил зарубку на столе.

Мы вышли в последний коридор, когда над нами ударил колокол в третий раз. Я увидела впереди прямоугольник живого дневного света, настоящий, без отражений, и услышала, как за спиной Освин сделал быстрый шаг.

Я не стала оборачиваться. Я просто присела, будто поправляя башмак, и Освин, который собирался толкнуть меня в спину на черную ткань справа от выхода, пролетел над моей головой и врезался плечом в стальную панель. Панель загудела, как колокол. Черная ткань справа колыхнулась от ветра, который поднялся от его движения, и из провала пахнуло сыростью и смертью.

Освин поднялся, потирая плечо. Лицо у него было почти восхищенное.

– Проверял, – сказал он. – Не обижайся.

– Эдмунд Вейл вчера тоже проверял, – сказала я. – У вас в старших домах других слов нет?

Я взяла Коррина за руку и вышла на свет.

Нас было десятеро у выхода, когда закрылись решетки. Эдмунд уже стоял там, чистый, будто прогулялся по саду. Ильва Ренн сидела на ступенях и перевязывала запястье. Джаспер вышла последней, за мгновение до того, как решетка опустилась, с рассеченной бровью и довольной улыбкой. Двоих не хватало. Лиор Тамм лежал на дне шахты, из которой судьи потом поднимали его на веревках, и я старалась не смотреть в ту сторону. Двенадцатый, тихий темноволосый парень по имени Бертрам, остался внизу, за решеткой, без воды на шесть дней. Его крики из-под земли доносились до нас еще минут десять, пока стражники не закрыли тяжелые двери зала.

Канцлерша Эшер записала что-то в длинный свиток.

– Десять претендентов прошли первое испытание, – объявила она. – Один будет ждать внизу. Второе испытание через шесть дней. До тех пор вы гости короны.

Гости короны. Я посмотрела на свои руки и увидела, что они трясутся.

– Ты знала про ткань, – сказал Эдмунд, подойдя ко мне почти вплотную. – Про черные проемы. Я видел сверху, в отражении. Ты даже не проверяла, ты просто знала.

– Я смотрела, – ответила я.

– Нет, – сказал он медленно. – Ты знала, как это построено. Интересно, откуда у дочери кузнеца из деревни такие знания о лабиринте под королевским замком.

Он ушел, а у меня в голове осталось клеймо под потолком. Молоток в круге и три насечки.

Джаспер догнала меня в коридоре восточного крыла.

– Ты спасла ушастого, – сказала она. – Глупо. Теперь он будет ходить за тобой, как утенок, а Освин и Кэлла запомнили, что ты полезна. Полезных убивают последними, но зато тщательнее.

– Ты сама говорила про союзников, – напомнила я.

– Я говорила про союзников, а не про детей, которых надо кормить с ложки, – Джаспер тронула рассеченную бровь и поморщилась. – Ладно. Что ты увидела внизу? У тебя лицо человека, который встретил там покойника.

Я чуть не рассказала ей про клеймо. Слова были уже на языке. Потом вспомнила, как она сказала на лестнице: не верь отражениям, которые двигаются раньше тебя. Она знала про лабиринт больше, чем дочь конюха могла знать за три дня.

– Я увидела, как Кэлла смотрит на мертвого, – сказала я вместо этого. – Этого хватило.

Джаспер посмотрела на меня долгим внимательным взглядом, и мне показалось, что она заметила, как я ей не ответила. Но она только кивнула.

– Спи сегодня на полу, – сказала она и ушла к себе.

Я не собиралась спать. Когда часы в глубине замка отбили полночь, я сняла башмаки, связала их шнурками и повесила на шею, чтобы не стучать каблуками по камню. Дверь без замка открывалась бесшумно, я сама смазала петли салом из свечи еще вечером. Коридор восточного крыла был пуст, факелы горели через один.

Южная башня стояла отдельно, соединенная с замком крытой галереей. Статуя безымянного короля ждала у ее подножия, в маленьком заросшем дворе, куда не выходило ни одно окно. Каменный человек без лица, в короне, с мечом, опущенным острием вниз. Кто-то очень давно сбил ему лицо молотком, и я, подойдя ближе, машинально определила по сколам: зубило, три удара, левша.

– Ты пришла, – сказал голос из темноты за статуей. – Я уже думал, что обознался в тебе.

Голос был мужской, хрипловатый, до странности знакомый. Я отступила на шаг и сжала в кулаке шнурок от башмаков.

– Выйдите на свет, – сказала я. – Или я уйду.

Он вышел. Широкие плечи, седая борода, ожог на левой руке от запястья до локтя, который я перевязывала ему прошлой зимой, когда мы вдвоем спасали от огня крышу кузницы.

– Здравствуй, Тесса, – сказал мастер Горан.