Строчка в чужом списке
Лист с карандашной припиской лежал передо мной на столе, и спрятать его было некуда.
Я сделала единственное, что пришло в голову бывшему делопроизводителю городской управы. Поставила на него чернильницу. Ту самую, походную, которую принесла из кабинета, с фиолетовым пятном на боку. Потом придвинула к себе первую попавшуюся папку, раскрыла на середине и взяла перо.
Мэтр Корвин Лейн спустился с лестницы, держа в руке фонарь. В подвальном полумраке его лицо казалось еще приятнее, чем днем, мягким и золотистым, как у доброго дядюшки на семейном портрете.
– Боги, – сказал он, оглядывая полки. – Каждый раз поражаюсь. Бедняга Тобиас почти год тут корпел. А ведь начинал с того, что здесь по колено стояла вода. – Он поставил фонарь на край моего стола, совсем рядом с чернильницей. – Что изучаете, госпожа Мила?
– Протечки, – сказала я.
– Протечки?
– Вот. – Я повернула к нему раскрытую папку. – Страховой реестр за позапрошлый год. Полка номер семь, третий ряд снизу, следы сырости на корешках. Если не принять меры, через два года весь ряд сгниет. Я составляю опись поврежденных документов. Это очень скучно, мэтр Лейн. Хотите помочь?
Он рассмеялся, легко и искренне.
– Нет уж, увольте. Я ревизор, а не библиотекарь. – Он посмотрел на меня чуть внимательнее, и улыбка у него осталась прежней, только глаза стали другими, как у кота, который заметил мышь, но еще не решил, голоден ли. – Вы очень добросовестная, госпожа Мила. Это прекрасное качество. Но я вам как друг скажу: не перетрудитесь. Знание, оно ведь тяжелое. Тобиас, я думаю, просто надорвался. Столько бумаг. Столько цифр.
– У меня по договору ненормированный рабочий день, – сказала я. – Пункт седьмой.
– Ах, договор. – Мэтр Лейн взял свой фонарь. – Кайрен любит договоры. Вы знаете, кстати, что его нет дома? Улетел. Он часто улетает по ночам. Тобиаса, между прочим, тоже увез. На спине. Прямо из сада, в прошлый четверг. Спросите Освальда, он видел. Весь особняк видел. – Он пожал плечами. – А теперь, я слышал, Тобиас у матери в Вельске. Странно, правда? В Вельск можно доехать дилижансом за два дня. Зачем туда лететь на драконе?
Он поднялся по лестнице, насвистывая ту же песенку, что и утром. Дверь наверху закрылась. Я сидела не шевелясь, пока не досчитала до двухсот, а потом сняла чернильницу с листа. На уголке бумаги осталось фиолетовое кольцо. Приписка была цела.
Освальд не спал. Я нашла его на кухне, в жилете без сюртука, с чашкой травяного отвара, и это было так странно, будто я застала статую за вязанием.
– Освальд, – сказала я, садясь напротив без приглашения, – в прошлый четверг хозяин увез Тобиаса Грея на спине. Это правда?
Он медленно поставил чашку на блюдце.
– Мэтр Лейн, – сказал он. Не спросил.
– Мэтр Лейн.
Освальд долго молчал. Потом снял очки, протер их краем жилета и надел снова.
– Господин Грей вернулся в ту ночь в третьем часу, – сказал он наконец. – Мокрый до нитки, будто упал в воду. Без шляпы, без плаща. Он прошел мимо меня прямо к хозяину и закрыл за собой дверь. Через десять минут хозяин вышел в сад. – Освальд помолчал. – Я служу этому дому сорок один год, госпожа Ясенева. Я видел хозяина в истинном облике четыре раза. В ту ночь был пятый. Господин Грей сидел у него на спине, держался за гребень и плакал. Они улетели на север. Хозяин вернулся на рассвете один и ничего мне не сказал. А я не спросил.
– Почему?
– Потому что я дворецкий, – сказал Освальд с достоинством. – А не ревизор.
Я ждала Кайрена в саду. Завернулась в плед, который стащила с дивана в приемной, села на скамейку под старой яблоней и смотрела на небо. Ночь была ясная, звезды высыпали густо, как пшено на скатерть. Чтобы не замерзнуть и не думать, я взяла с собой записную книжку Тобиаса и фонарь. Список имен на второй странице я уже видела, но теперь читала его иначе, как читают отчетность, в которой заранее знаешь, что ищешь.
Имен было пять. Все мужские, все с датами. «Ф. Мерц, три дня». «О. Бриттен, один день». «Г. Сальваторе, неделя». Напротив каждого вычеркнутого имени стояла короткая пометка бисерным почерком, и пометки эти были одинаковые, будто их списывали с одного образца. «Уволился. Уехал к родным». «Уволился. Уехал к родным». Рядом с одной, у Сальваторе, Тобиас приписал карандашом: «Родных нет. Сирота. Проверить». И подчеркнул дважды.
Я перевернула страницу. На обороте, в самом низу, мелко, будто стесняясь собственной мысли, стояло: «Кто подписывал увольнения? Не хозяин. Хозяин их не видел. Спросить у ревизора, почему все бумаги об уходе через него».
А еще ниже, совсем свежими чернилами, была одна строчка, которую я в прошлый раз пропустила, потому что она была написана не по линейке, а поперек, на полях: «Склад 14 арендован на Л. Корнелиуса. Корнелиус Лейн. Лейн Корвин. Он даже не потрудился придумать другое имя».
Я закрыла книжку и долго сидела, глядя на темный дом с одним освещенным окном под крышей, где жил мэтр Лейн, когда оставался в особняке на ночь. Окно горело. Потом погасло.
Около четырех часов одна из звезд над крышами вдруг погасла, потом другая, а потом я поняла, что это не звезды гаснут, а что-то большое заслоняет их, спускаясь кругами.
Он сел на лужайку почти бесшумно. Только ветер от крыльев пригнул траву и сорвал с яблони последние листья, и они закружились вокруг меня медленным золотым вихрем. Дракон был огромен. Больше, чем я представляла, больше дома, в котором я снимала комнату, медно-золотой, с гребнем вдоль хребта, похожим на корону, и с глазами, которые светились в темноте, как два фонаря. Он повернул ко мне голову. Горячее дыхание, пахнущее корицей и дымом, шевельнуло мне волосы.
Я не закричала. Я плотнее запахнула плед.
– Вы опоздали, лорд Ит, – сказала я. – У нас было совещание.
Дракон издал звук, который мог бы быть смехом, если бы от него не задрожали стекла в оранжерее. Потом все стало меньше, гораздо меньше, воздух вокруг него будто сжался и дрогнул, и через мгновение на лужайке стоял Кайрен в той самой рубашке, в которой уходил, босой, с растрепанными волосами и с листом яблони, застрявшим в них.
– Вы должны были испугаться, – сказал он с упреком.
– Я испугалась, – сказала я честно. – Просто молча. Где Тобиас Грей?
Кайрен сел на скамейку рядом. Не близко, но и не далеко. Я протянула ему половину пледа, потому что он был босой, а трава была в инее, и он посмотрел на плед так, будто ему предложили корону, и взял.
– В ту ночь он пришел ко мне мокрый и полуживой, – сказал Кайрен. – Сказал, что был на складе в Нижней гавани. Что за ним гнались. Что прыгнул с причала в воду, чтобы уйти. Больше он ничего толком сказать не мог, у него зуб на зуб не попадал. Повторял только: «Там люди, там люди». Я спросил, кто за ним гнался. Он посмотрел на меня и сказал: «Я не знаю, кому здесь можно верить». Даже мне.
– И вы его увезли.
– В монастырь на Сизых скалах, три часа лету. Там у меня старый друг, настоятель. Туда никто не доберется без крыльев. – Кайрен смотрел на свои ладони. – Я думал, вернусь, разберусь, а через неделю привезу его обратно. А сегодня я летал в Нижнюю гавань. На склад номер четырнадцать.
– И?
– Пусто, – сказал он. – Вымыто до блеска. Ни ящика, ни мешка, ни соломинки. Пахнет щелоком. Кто-то очень быстро убрал за собой.
Мы помолчали. Где-то на улице за оградой прогрохотала первая телега молочника.
– Мэтр Лейн знает, что вы увезли Тобиаса, – сказала я. – Он мне сегодня рассказал. Он хотел, чтобы я вас боялась.
– А вы?
– А я не люблю, когда мне говорят, кого бояться, – сказала я. – В управе я этого наслушалась.
Кайрен повернулся ко мне. Золото в его глазах было спокойное, теплое, как мед на солнце.
– Мила, – сказал он, и я поняла, что он впервые называет меня по имени, без «госпожи» и без фамилии. – Я могу увезти и вас. Сегодня. На Сизые скалы или дальше, куда захотите. С жалованием за год вперед. Мне будет спокойнее. Я не хочу, чтобы вы стали строчкой в чужом списке.
– Я еще не разобрала подвал, – сказала я. – Там полка номер семь гниет. И вы мне должны сорок золотых прибавки. Письменно.
Он засмеялся, тихо, без голубей, и я вдруг поняла, что мы сидим под одним пледом, почти плечом к плечу, и что у него в волосах все еще торчит лист яблони. Я протянула руку и вынула его. Он замер. Я тоже.
– Идите спать, госпожа Ясенева, – сказал он наконец хрипловато. – Пока я не нарушил какой-нибудь пункт договора.
– Там нет такого пункта.
– Вот именно, – сказал Кайрен.
За завтраком Кайрен положил рядом с моей чашкой лист бумаги. Исписанный его красивым, редко используемым почерком, с подписью внизу, в которой соединительная линия буквы «И» шла сверху вниз, как положено.
– Дополнение к договору, – сказал он, не садясь. – Пункт одиннадцатый. Прибавка к жалованию в размере сорока золотых ежемесячно за предотвращение пожаров во внутреннем дворе.
Я прочитала. Пункт был составлен безупречно, со всеми оговорками, даже с формулировкой про третьих лиц. Ниже шел еще один пункт, которого мы не обсуждали.
– Пункт двенадцатый, – прочитала я вслух. – «Секретарь имеет право не покидать особняк в случае угрозы ее жизни и здоровью, даже если работодатель будет настаивать на обратном». Лорд Ит, это какой-то очень странный пункт. Обычно пишут наоборот.
– Обычно секретари не отказываются, когда им предлагают улететь на Сизые скалы, – сказал он. – Мне нужно было как-то это оформить. Чтобы потом не было претензий.
– Претензий от кого?
– От меня самого, – сказал Кайрен и ушел, прежде чем я успела ответить. Освальд за его спиной аккуратно сложил салфетку в лебедя и поставил рядом с моим блюдцем. Лебедь, по-моему, улыбался.
Я подписала дополнение, промокнула и убрала в папку с договором.
Письмо принес мальчишка-посыльный в девятом часу утра, когда я допивала кофе в приемной и пыталась не думать о листе яблони, который зачем-то положила в ящик стола, рядом с записной книжкой Тобиаса. Освальд принял конверт у двери, осмотрел, понюхал и принес мне на подносе.
– Вам, госпожа Ясенева. Без обратного адреса.
Конверт был из дорогой плотной бумаги, запечатан синим сургучом с оттиском цапли. Цапля на одной ноге. Я видела такую на вывесках в порту. Торговый дом Вейра, главные соперники Ита на южных путях.
Внутри лежал лист, написанный красивым секретарским почерком.
«Госпожа Ясенева. Нам известно, что вы уже знаете больше, чем знали ваши предшественники. Мы готовы предложить вам тысячу золотых за ваше молчание о том, что вы найдете в подвале. Или две тысячи за то, чтобы вы рассказали это нам. Трактир "Синяя цапля", завтра в полдень. Приходите одна».
А под этим листом был еще один. Маленький, вырванный из тетради, помятый, будто его долго сжимали в кулаке. Почерк на нем был мелкий, бисерный, аккуратный, тот самый, который я теперь узнала бы среди тысячи.
«Новому секретарю. Не верь дракону. Он меня не спас. Он меня запер».
И дата. Вчерашняя.