Четыреста золотых и одна чужая буква

Утром я начала с того, с чего начинает любой приличный делопроизводитель, оказавшийся в хаосе: с веника.

Освальд застал меня в кабинете в седьмом часу, когда я уже вымела из-под стеллажа три огрызка яблок, серебряную ложку, два пера, дохлую моль размером с воробья и маленькую золотистую чешуйку, похожую на ноготь, только очень твердую и теплую на ощупь. Чешуйку я положила в отдельную коробку и подписала: «Найдено под стеллажом Б. Хозяину вернуть или выбросить по согласованию».

– Госпожа Ясенева, – сказал Освальд, глядя на коробку. – Хозяин не любит, когда трогают его вещи.

– Хозяин нанял меня трогать его вещи, – сказала я. – Пункт третий договора: «Систематизация архива, включая удаление посторонних предметов». Он сам писал. У него, кстати, красивый почерк. Жаль, что он пользуется им так редко.

Освальд помолчал. На лице у него не дрогнул ни один мускул, но мне показалось, что где-то очень глубоко, под слоями дворецкой невозмутимости, он улыбнулся.

– Завтрак через полчаса, – сказал он. – Хозяин просил передать, что будет в кабинете к девяти. И что если вы переставите его чернильницу, он вас съест.

– Это тоже есть в договоре?

– Нет, – сказал Освальд. – Это устная договоренность.

Чернильницу я переставила. Она стояла на самом краю стола, на стопке счетов, и по стопке уже расползлось фиолетовое пятно размером с блюдце. Я поставила ее на подставку для перьев, где ей и было место, и взялась за четыреста золотых.

Казначейская книга за прошлый месяц оказалась толстой, тяжелой, в переплете из какой-то чешуйчатой кожи, о происхождении которой я решила не думать. Записи в ней вели три разных руки. Одна была мелкая, бисерная, аккуратная, и я сразу узнала почерк из записной книжки в ящике моего стола. Тобиас Грей, прежний секретарь, продержавшийся одиннадцать месяцев. Вторая рука была размашистая и небрежная, с кляксами, и принадлежала, судя по всему, писцу по имени Бартоломей, который вел приход с пристаней. Третьей рукой были подписи. «К. Ит». Под каждой крупной выплатой, как положено.

Четыреста золотых не пропали разом. Они вытекли, как вода из треснувшего кувшина, по сотне за раз, четырьмя выплатами за месяц. Каждая сотня уходила на «фрахт и сопутствующие расходы, рейс на Сольмар». Каждая была подписана хозяином. А корабля, идущего на Сольмар, я не нашла ни в одном судовом журнале за этот месяц.

Я взяла договор, который Кайрен писал вчера при мне, и положила рядом.

Буква «К» у него была как у всех, кто учился писать в хорошей школе: прямая палочка, две ветки. А вот «И» он писал странно. Соединительная линия у него шла не снизу вверх, как у людей, а сверху вниз, будто он проводил когтем. Я видела это вчера, пока читала через его плечо, и еще подумала, что так пишут левши или те, кто учился писать уже взрослым. Или не очень человеком.

На четырех подписях под выплатами на Сольмар линия в «И» шла снизу вверх.

Я сидела над двумя листами, наверное, минут десять, пока не услышала, как в кабинете открылась дверь.

– Вы переставили чернильницу, – сказал Кайрен Ит.

Он стоял на пороге, в темно-зеленом камзоле, с влажными после умывания волосами, и смотрел на подставку для перьев так, будто я переставила его мать.

– Она залила вам счета от пряностей, – сказала я. – Доброе утро, лорд Ит. Вы подписывали четыре выплаты по сто золотых на фрахт до Сольмара в прошлом месяце?

– Я подписываю по сорок бумаг в день, госпожа Ясенева.

– Эти вы не подписывали, – сказала я. – Смотрите.

Он подошел. Встал за моим плечом, как я вчера стояла за его, и наклонился над книгой. От него пахло дымом, не табачным, а каминным, и чем-то горьковатым, вроде корицы. Я не обернулась, потому что обернуться значило оказаться с ним нос к носу, а для этого было еще слишком рано, как минимум до завтрака.

– Буква «И», – сказала я. – Вы ведете соединительную линию сверху вниз. Здесь снизу вверх. Кто-то неплохо подделывает вашу подпись, лорд Ит, но пишет он все равно как человек.

Кайрен молчал. Потом медленно выпрямился. Я почувствовала, как в кабинете стало теплее, будто кто-то подбросил дров в невидимый камин, и когда я все-таки обернулась, у него на шее, над воротником камзола, проступила узкая полоска медно-золотой чешуи. Проступила и замерла.

– Кто еще имеет доступ к этой книге? – спросила я, стараясь говорить так, будто ничего не замечаю.

– Бартоломей, – сказал он глухо. – Тобиас. Я. И ревизор.

– Ревизор, – повторила я.

– Мэтр Корвин Лейн. Королевский ревизор. Его прислала казна полтора года назад, чтобы проверять, сколько я плачу короне с каждого рейса. Я не могу его уволить. Я не могу даже закрыть от него дверь. – Чешуя на шее медленно ушла под кожу, и он потер это место ладонью, будто оно чесалось. – Почему вы спрашиваете о нем таким голосом?

Я открыла ящик и положила на стол записную книжку Тобиаса Грея, раскрытую на первой странице.

«Не доверяй ревизору».

Кайрен смотрел на эти три слова долго. Я смотрела на его руки, лежавшие на столе. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями, и на моих глазах ногти на правой руке потемнели, заострились и снова стали человеческими.

– Тобиас мне этого не говорил, – сказал он наконец очень тихо. – За одиннадцать месяцев ни разу.

– Может быть, он не успел.

– Может быть, он боялся. – Кайрен закрыл книжку. – Меня все боятся, госпожа Ясенева. Кроме вас, кажется. Это начинает меня беспокоить.

В дверь постучали, и мы оба вздрогнули, как пойманные дети.

– Мэтр Лейн, – объявил Освальд.

Мэтр Корвин Лейн оказался совсем не таким, каким я его себе нарисовала за последние десять минут. Я ждала сухого, желчного старика с поджатыми губами, с чернильными пальцами и с глазами, как два гвоздя. Вошел мужчина лет сорока, приятный, светловолосый, в сером камзоле хорошего сукна, с открытым веселым лицом и ямочкой на подбородке. Он улыбнулся мне так радушно, будто мы были давно знакомы и он очень рад, что я наконец приехала.

– А, новая госпожа секретарь! – Он поцеловал мне руку. – Мила, если не ошибаюсь? Освальд рассказывал. Вы уже навели порядок, я вижу. Боги, чернильница на подставке! Кайрен, дружище, я три раза тебе говорил, что она зальет счета.

– Четыре, – сказал Кайрен.

– Четыре, – весело согласился мэтр Лейн. – Госпожа Мила, если вам понадобится помощь с книгами, я всегда к вашим услугам. Бедняга Тобиас, светлая ему память, то есть, я хочу сказать, дай ему боги здоровья, где бы он ни был, тоже вечно путался в колонках. Уволился, представляете, без предупреждения. Поехал к матери в Вельск. Вот так бросил все и уехал.

– К матери, – повторила я.

– Сам мне сказал за день до отъезда. – Мэтр Лейн сокрушенно покачал головой. – Устал, говорит, Корвин, от драконов. Хочу, говорит, огород и козу.

Кайрен стоял у окна и смотрел во двор, заложив руки за спину. Я видела, как напряглись у него плечи.

Мэтр Лейн взял со стола казначейскую книгу, привычным движением, как берут свою вещь, полистал, пробежал глазами последние страницы.

– Все в порядке, – сказал он. – Четыреста на Сольмар, это я помню, это фрахт по старому договору. Я сам проверял. – Он положил книгу обратно, раскрытой. – Ну, не буду мешать. Госпожа Мила, рад знакомству. Кайрен, не сжигай ее в первую неделю, она мне нравится.

Он ушел, насвистывая. Дверь закрылась. Кайрен не обернулся.

– Он соврал, – сказала я. – Про Вельск.

– Откуда вы знаете?

– Мать Тобиаса Грея умерла четыре года назад, – сказала я и открыла записную книжку на последней странице, где аккуратным бисерным почерком было выведено: «Годовщина мамы. Свечу в храме Всех Путей». И дата. – Он ставил ей свечу, лорд Ит. Никто не едет к матери, которой ставит свечу.

Кайрен наконец обернулся. Глаза у него стали ярче, золото в них расплавилось и потекло, и на секунду в кабинете запахло грозой.

– Работайте, госпожа Ясенева, – сказал он. – Найдите мне все. Каждую подпись, каждую сотню. Освальд даст вам ключ от ночного архива.

– А вы?

– А я пойду проветрюсь, – сказал он. – Пока не сжег собственный особняк.

Проветривался он, как выяснилось, во внутреннем дворе, на поставщике перца.

Я услышала это из окна приемной, где Освальд накрыл мне обед. Сначала голоса, потом звук, похожий на то, как в кузнице раздувают мехи, а потом визг, тонкий и пронзительный, какой издают только очень толстые мужчины, когда их пугают. Я выглянула. Посреди двора стоял Кайрен, от него шел пар, как от лошади после скачки, а на брусчатке перед ним на коленях стоял круглый человечек в шелковом жилете и прижимал к груди мешок с перцем, как младенца. Край мешка дымился.

– Он привез молотый кирпич вместо красного перца, – сообщил мне Освальд, не поднимая глаз от салфеток, которые складывал в лебедей. – Третий раз за год. Хозяин не любит, когда его держат за дурака.

– Его никто не любит, кого держат за дурака, – сказала я, взяла со стола лист бумаги, перо, чернильницу и спустилась во двор.

Во дворе было жарко, как в бане. Кайрен обернулся на мои шаги, и глаза у него были совсем не человеческие, вертикальный зрачок в расплавленном золоте. Поставщик перца тихо заскулил.

– Лорд Ит, – сказала я, – если вы его сожжете, придется заполнять акт о порче имущества третьих лиц. Три экземпляра. Один для городской стражи. А у нас бумага кончается, я проверяла утром.

Кайрен моргнул. Зрачок дрогнул и стал круглее.

– Что?

– Вот, – сказала я и протянула лист поставщику. – Пишите, уважаемый. «Я, такой-то, обязуюсь в течение трех дней вернуть торговому дому Ита стоимость трех партий перца, оказавшегося кирпичом, в двойном размере, а в случае неисполнения передаю в залог свою лавку на Пряной улице». Число, подпись. Разборчиво, пожалуйста. Лорд Ит не любит плохой почерк.

Поставщик подписал так быстро, что посадил кляксу, и убежал, забыв мешок. Кайрен стоял посреди двора, и пар от него понемногу рассеивался.

– Вы только что вытрясли из него лавку, – сказал он медленно.

– Я только что сэкономила вам акт о порче имущества, – поправила я. – И штраф за открытый огонь в черте города. Сорок золотых, между прочим, я в управе такие оформляла.

Он смотрел на меня так, будто впервые видел. А потом засмеялся, запрокинув голову, так громко, что с крыши сорвались голуби.

– Освальд, – сказал он, отсмеявшись, в сторону окна, откуда за нами, я была уверена, наблюдал весь особняк. – Прибавь госпоже Ясеневой к жалованию. Сколько там был штраф? Сорок золотых. Каждый месяц.

– Это не по договору, – сказала я.

– Допишем, – сказал он и ушел в дом, и только на пороге обернулся, чтобы сказать совсем другим голосом, тихо: – Тобиас бы спрятался под стол. Все прятались.

Ключ от ночного архива оказался огромным, как от городских ворот. Сам архив располагался в подвале, под кабинетом, и был полной противоположностью верхнему: здесь все стояло по полкам, по годам, по рейсам, в идеальном порядке, и порядок этот был бисерный, мелкий, узнаваемый. Тобиас. Одиннадцать месяцев он приводил в чувство подвал, пока наверху его хозяин использовал монеты вместо закладок.

Я просидела там до полуночи. Нашла еще девять подписей с неправильной «И», за полтора года, на общую сумму в две тысячи триста золотых. Все выплаты шли на фрахт до разных портов, и ни одного из этих рейсов не было в судовых журналах. Нашла договор на аренду склада в Нижней гавани на имя некоего Л. Корнелиуса, оплаченный из тех же сумм. А в самом конце, в папке за прошлую неделю, на обороте последнего листа, нашла приписку карандашом, мелкую, почти стертую, бисерным почерком.

«Склад 14. Нижняя гавань. Он там хранит не товар. Проверить ночью в четверг».

Прошлый четверг. День, после которого Тобиас Грей исчез.

Я сидела над этим листом, и свеча у меня на столе вдруг качнулась и пригнулась, будто на нее дохнули. Сверху, с лестницы, потянуло сквозняком. Кто-то открыл дверь в подвал.

– Госпожа Мила? – раздался сверху приятный, веселый, радушный голос. – Вы еще здесь? Ох, как вы засиделись. Тобиас тоже любил засиживаться в этом подвале. – Ступенька скрипнула. – По четвергам особенно.