Чужая метка

Клинок в моей руке сам довернулся на пол оборота и вспорол учебный манекен наискось, от плеча до бедра, а я ведь не держала в руках ничего острее кухонного ножа последние восемнадцать лет жизни.

Экзаменационный зал Академии Соколиный Шпиль охнул хором. Манекен из плотной пеньки медленно осел на пол ровно двумя половинами, и опилки посыпались на мрамор, будто из него вытекла кровь. Я стояла посреди помоста с чужой рапирой в руке и понятия не имела, откуда взялось движение, которым я это сделала.

– Повтори, – резко сказал экзаменатор, немолодой мастер клинка по фамилии Гроза, не отрывая от меня взгляда. – Медленно. Тот же выпад.

Я подняла рапиру, честно попыталась вспомнить, что делали мои руки секунду назад, и не смогла повторить ровным счетом ничего. Клинок дрогнул неуверенно, как у любой девицы низкого рода, которая три месяца готовилась к вступительному смотру по учебникам, а не по фехтовальному залу, потому что залов у нас в Толковском переулке отродясь не водилось.

– Странно, – произнес мастер Гроза, не убирая ледяного прищура. – В первый раз выпад Верейского клина, чистый, без единой ошибки в развороте кисти. Во второй раз ничего. Кто тебя учил?

– Никто, – сказала я честно. – Я в первый раз в жизни держу рапиру, господин мастер.

По залу прошел смешок, но невеселый, скорее нервный. За спиной мастера, в первом ряду скамей для наблюдателей, поднялся со своего места молодой человек в парадном темно зеленом кафтане с гербом дома Верейских, тремя серебряными перьями на черном поле. Я узнала герб сразу, потому что весь империум последние полгода перемывал косточки истории про наследника этого дома.

– Выпад Верейского клина знают три человека во всей академии, – сказал молодой человек ледяным голосом. – Мастер Гроза, я сам, и мой покойный кузен Мстислав, который погиб на дуэли чести пять месяцев назад. Больше никто. Этому приему не учат по книгам, его придумал лично Мстислав и не успел записать в общий устав школы.

Он посмотрел на меня так, будто я украла у него фамильное серебро прямо на глазах.

– Откуда у безродной девицы из Толковского переулка личный прием моего покойного кузена?

Меня зовут Агния Толкова, отец мой держит москательную лавку на окраине столицы, а в академию я попала по случайности реестра, потому что чиновник Палаты образования перепутал мою фамилию с фамилией дворянки Толковой из Смоленской губернии и выписал приглашение не той Агнии. Разбираться в столице не стали, приглашение уже отправили, отменять дороже, чем впустить одну лишнюю простолюдинку. Так мне сказали в приемной комиссии открытым текстом, без стеснения.

И вот теперь я стояла на помосте перед всей академией, включая наследника одного из первых домов империи, и на моем счету был чужой фамильный прием, которому, по всем законам, взяться было неоткуда.

– Я не знаю, откуда, – повторила я, стараясь не дрожать голосом. – Рука сама.

– Рука сама, – повторил Верейский с нескрываемым презрением. – Мастер Гроза, я требую проверки. Либо эта девица тайно училась у моего кузена, чему нет ни единого свидетельства, либо в академию проник некромантский артефакт, а это преступление против короны и рода одновременно.

Слово некромантия упало в зал, как камень в тихую воду. Все, кто минуту назад просто перешептывался, теперь смотрели на меня с откровенным страхом, будто я могла в любой момент вырастить себе вторую голову.

Мастер Гроза поднял руку, призывая к тишине, и подошел ко мне ближе, чем позволяли приличия при посторонних.

– Покажи руки, – велел он.

Я протянула ладони. Он осмотрел их внимательно, перевернул, надавил пальцем на запястье, будто искал печать или клеймо, и наконец покачал головой.

– Метки нет. Ни родовой, ни ритуальной. – Он повернулся к залу. – Что бы ни случилось на этом помосте, это не подделанный дар и не открытая некромантия. Однако до выяснения обстоятельств испытуемая Толкова зачисляется условно, под статус изгоя академии, без права ношения герба и общих привилегий факультета, до решения совета наставников.

Изгой. Я слышала это слово раньше только в старых балладах про опальных бояр, а теперь оно относилось лично ко мне, произнесенное вслух перед тремястами будущими однокурсниками.

– Это неприемлемо, – тут же вмешался Верейский. – Дом требует полного расследования, а до тех пор эта девица не должна оставаться на территории академии ни одной ночи.

– Территория академии подчиняется уставу короны, а не дому Верейских, при всем уважении, – сухо ответил мастер Гроза. – Расследование будет. Без изгнания. Толкова, за мной.

Он развернулся и пошел к боковой двери, не оглядываясь, уверенный, что я последую, как собака на поводке. Я подобрала подол форменного платья, которое мне выдали утром и которое было на размер велико, и пошла следом, чувствуя спиной три сотни взглядов, из которых ни один не был дружелюбным.

В коридоре за дверью, уже вдали от зала, мастер Гроза остановился и посмотрел на меня иначе, без публичной суровости, скорее с усталым любопытством человека, который повидал в жизни достаточно, чтобы не спешить с выводами.

– Сядь, – велел он, кивнув на скамью у стены. – Расскажи мне честно, что ты почувствовала перед выпадом. Не для протокола. Для меня.

Я села, сцепив руки на коленях, и попыталась вспомнить.

– Как будто кто то стоял у меня за плечом и на секунду взял меня за запястье, – сказала я тихо. – Не по настоящему. Просто ощущение. И еще... голос. Не словами. Скорее чувством. Будто человек разозлился, что промахнулся, хотя рапира была в моей руке, не в его.

Мастер Гроза долго молчал, разглядывая меня так, будто пытался решить сложную задачу без бумаги и мела.

– Мстислав Верейский погиб на дуэли чести пять месяцев назад, – сказал он наконец. – Официально погиб от честного удара соперника, дворянина рода Осокиных. Я лично присутствовал на той дуэли в качестве судьи.

– И что не так с официальной версией? – спросила я, потому что в его голосе было явное "но".

Он посмотрел на меня внимательно, будто проверял, стоит ли говорить дальше незнакомой девице из москательной лавки.

– То, что удар, которым погиб Мстислав, был нанесен клинком с левой стороны, а Осокин, с которым он дрался, владеет только правой рукой от рождения. Об этом я написал докладную сразу после дуэли. Ее вернули без ответа, с пометкой "дело закрыто по решению совета". И вот теперь безродная девица из переулка на моих глазах повторяет личный, никем не записанный прием покойного, будто память самого Мстислава на секунду взяла ее руку.

У меня похолодело внутри.

– Вы думаете, я как то связана с его смертью?

– Я думаю, – медленно сказал мастер Гроза, – что кто то или что то в этой академии хранит остаток его памяти, и оно только что выбрало твою руку, чтобы напомнить всем, каким приемом его на самом деле убили. Выпад Верейского клина сегодня был не случайным жестом. Это была демонстрация. Как будто он сам показал нам, что случилось на самом деле.

Он встал, одернул форменный камзол и посмотрел на меня сверху вниз уже не так холодно, как в зале.

– Пока совет решает твою судьбу, ты будешь жить в дальнем крыле, в комнате номер семь. Туда обычно селят изгоев и должников. Соседку тебе дадут одну, других желающих делить кров с подозреваемой в некромантии не найдется. Советую не покидать территорию академии до заседания совета, иначе Верейский получит формальный повод обвинить тебя в бегстве.

Комната номер семь оказалась узкой, с одним окном, выходящим на внутренний двор, и с соседкой, которая, судя по разложенным вещам, уже успела застолбить лучшую половину помещения задолго до моего появления. Девушка сидела на своей кровати, скрестив руки, и разглядывала меня с откровенным весельем, а не со страхом, что для этого дня было почти облегчением.

– Значит, ты и есть та самая некромантка из Толковского переулка, – сказала она вместо приветствия. – Меня зовут Устинья Бражникова, третий год подряд не сдаю экзамен по родовой геральдике, поэтому меня тоже держат здесь, в крыле неудачников. Слышала, ты голыми руками зарубила манекен приемом покойного Верейского.

– Я не некромантка, – устало сказала я. – Я вообще не понимаю, что произошло.

– Тем интереснее, – Устинья подвинулась, освобождая мне край своей кровати, что в комнате изгоев, видимо, считалось верхом гостеприимства. – Хочешь совет от человека, который третий год выживает в этом крыле? Никому здесь не доверяй сразу, но и не молчи в тряпочку. Тут либо съедают тебя за первую неделю, либо ты сама находишь, чем удивить всех в ответ.

Ночью, когда Устинья уже спала, отвернувшись к стене, я лежала без сна и разглядывала свою правую ладонь в лунном свете, ту самую, которой днем управлял чужой выпад. Кожа была обычной, без метки, без следа, ничего такого, что заметил бы мастер Гроза при осмотре.

И все же, когда я закрыла глаза, в голове снова мелькнуло то самое чувство: чье то присутствие за плечом, короткая вспышка досады от промаха, и вместе с ней, впервые за вечер, ясная картинка, не звук и не ощущение, а именно картинка, будто чужая память вдруг решила показать мне кадр целиком.

Я увидела руку в перчатке для фехтования, сжимающую клинок с левой стороны, и на безымянном пальце этой руки, поверх перчатки, тускло блеснул перстень с тремя серебряными перьями на черном поле, тот самый герб дома Верейских, который сегодня утром носил на кафтане молодой наследник, требовавший меня изгнать.

Я села в темноте, чувствуя, как колотится сердце.

Если чужая память не врала, настоящего убийцу Мстислава Верейского не нужно было искать среди соперников из рода Осокиных.

Его нужно было искать в собственном доме покойного.