Реторта, которая не взрывалась

Ясна прочла записку через мое плечо и сразу потянулась к засову, хотя дверь и так висела на одной петле после визита Ожога.

– Надо уходить, – сказала она. – Сегодня же. У моей тетки есть угол за рекой.

– И оставить им мастерскую? – Я сложил записку и сунул в тетрадь. – Тогда они получат все, что хотят, даже не заплатив за это несчастным случаем. Нет. Сначала я хочу посмотреть, как он случился.

– Кто?

– Несчастный случай.

Лаборатория мастера была за печью, в задней комнате с узким окном во двор. После взрыва ее заколотили досками крест-накрест, и Ясна, по ее словам, туда не заходила ни разу. Я выдернул доски гвоздодером, которым мастер, судя по всему, открывал бочки с поташом, и мы вошли со свечой.

Пахло горелым и еще чем-то сладковатым, едким, от чего защипало в носу. Потолок над рабочим столом почернел, стекла в окне вылетели, пол был усыпан осколками. На столе, среди обугленных бумаг, стояла треснувшая чугунная подставка для реторты, а вокруг нее, как лепестки, торчали из дерева вонзившиеся осколки.

– Он стоял здесь, – сказала Ясна тихо. – Когда я прибежала, он лежал вон там, у стены. Лекарь сказал, его ударило в грудь.

Я опустился на корточки у стола. В прошлой жизни я девять раз видел, как взрываются реакторы на заводе бытовой химии, пусть и маленькие, и один раз видел, как взрывается пьяный технолог, перепутавший бочки. Картина всегда одна: смотришь, откуда разлетелось, чем пахнет, какого цвета налет. Налет здесь был желтоватый, с белыми кристаллами по краям подставки. Я соскреб немного ножом на обрывок бумаги.

– Что ты делаешь? – спросила Ясна.

– Хочу понять, что он грел. Где мастер держал реагенты?

Она показала на полку у двери. Уцелевшие склянки стояли там ровным рядом, каждая с бумажной наклейкой, надписанной тем же аккуратным почерком, что и тетрадь. Поташ. Квасцы. Купорос. Винный камень. Селитра.

Селитру я взял первой. Банка из толстого зеленого стекла, залитая сверху воском, с оттиском на восковой печати: пестик в ступке, знак склада гильдии зельеварения. Мастер покупал реактивы у своих.

Воск был целым. Банку никто не открывал после взрыва. Но на дне, под остатками порошка, лежал второй слой воска, тонкий, почти незаметный, будто печать когда-то уже снимали, а потом налили новую поверх старой.

– Ясна, мне нужны уголь, щепотка сахара и немного купороса. И отойди к двери.

Она послушалась без вопросов, и за это я мысленно поставил ей высший балл. Я насыпал на железную лопатку крошку порошка из банки, добавил сахару, отошел на вытянутую руку и капнул сверху купоросным маслом со стеклянной палочки.

Смесь вспыхнула с шипением, выбросив клуб белого дыма и сноп искр до самого потолка. Ясна вскрикнула. Я стряхнул лопатку в ведро с водой и долго смотрел, как оседает дым.

– Это не селитра, – сказал я. – Селитра с сахаром от капли кислоты так не горит. Это другая соль, злая, ее у нас называли бертолетовой. Похожа на вид, белые кристаллы, но если нагреть ее с чем-нибудь горючим в закрытой реторте, реторта превращается в бомбу. Мастер ставил реакцию, ради которой ему нужна была селитра. Кто-то снял печать с банки, пересыпал содержимое и залил воском снова.

Ясна подошла ближе и смотрела на ведро, где еще шипела вода.

– Значит, его убили, – сказала она. – Не Ожог. Ожог в тот день вообще не заходил в мастерскую, я бы видела.

Я поднялся и посветил под стол. Среди осколков и хлопьев сажи что-то блеснуло. Я подцепил находку ножом: медная пуговица, крупная, с чеканкой. Пестик в ступке, тот же знак, что на воске. Только пуговица была не простая, а с тонким ободком позолоты.

– Такие у всех в гильдии? – спросил я, показывая Ясне.

Она взяла пуговицу, повертела и помрачнела.

– Нет. Подмастерья носят деревянные. Мастера медные. С позолотой только старшины, их пятеро на весь цех.

– У мастера Освальда была такая?

– Мастер никогда не был старшиной. Его обошли на выборах, я же говорила.

Я завернул пуговицу в тряпицу и спрятал вместе с соскобом налета. Три улики за полчаса в заколоченной комнате, куда за две недели никто не удосужился заглянуть. Либо в этом городе очень ленивые стражники, либо кто-то очень постарался, чтобы стражники сюда не заглядывали.

– Кто мог добраться до этой банки?

Она помолчала.

– Все, кто бывал у мастера. Он никогда не запирал полку. Но печати склада… – Она нахмурилась. – Воск со знаком ступки есть только на складе гильдии. Мастер получал реактивы раз в месяц, по записи.

– Значит, либо подменили на складе, либо тот, кто подменил, имел доступ к складскому воску и печати, – сказал я. – Второе мне нравится больше. Первое означает, что там воруют все, а это обычно не так интересно.

Ясна посмотрела на меня странно, как смотрят на человека, который шутит над гробом, и я прикусил язык. Для нее мастер был не делом, а человеком. Для меня пока только уравнением с неизвестным.

– Прости, – сказал я. – Я так думаю, когда страшно.

– Ты раньше не думал совсем, – ответила она, но уже мягче.

Она подняла с пола закопченную глиняную кружку с отбитой ручкой, обтерла ее передником и поставила на полку, к склянкам, аккуратно, донышком вниз.

– Он из нее пил отвар, когда работал ночами, – сказала она, не оборачиваясь. – Шиповник с медом. И всегда оставлял мне на дне, говорил, девкам полезно сладкое. Я ему ни разу не сказала, что терпеть не могу шиповник.

Я не нашел, что ответить, и просто кивнул. Иногда лучшее, что можно сделать для человека, это не лезть к нему со словами.

Остаток ночи мы провели за тетрадью. Я хотел понять, успею ли за три дня повторить холодный огонь перед старшинами. Баночка, которую я утром прятал от Ожога в кармане фартука, светилась по-прежнему, но заметно слабее, чем когда я впервые взял ее в руки: ровный зеленоватый свет, как у гнилушек в лесу, только ярче, и совсем без тепла. Свечение гасло. Значит, для демонстрации нужна свежая порция.

Состав мастер расписал подробно, почти как в лабораторном журнале. Основой шла вытяжка из какого-то желтого порошка, который он называл «лунной солью», растворенного в щелочи, а вспышку давала капля перекиси, тоже местного изготовления, и какая-то «медная вода» для запуска. Если это было то, что я думал, свечение шло от реакции окисления, как у светящихся палочек на концертах, и держалось часами, пока не кончится реагент. Не огонь, конечно. Свет без пламени. Но свет, которым можно заменить лампу с маслом в каждом доме, в каждой лавке, на каждой улице.

– А где про огонь, который греет? – спросил я, перелистывая. – Весь квартал говорит, что мастер нашел, как топить без дров.

Ясна взяла у меня тетрадь, пролистала до середины и молча показала. Между страницами с таблицами торчали узкие бумажные корешки, неровные, будто листы выдирали в спешке, прямо пальцами. Я насчитал шесть.

– Это он сам? – спросил я.

– Не знаю. Когда он отдавал мне тетрадь, я не заглядывала. Он велел не заглядывать.

Я провел пальцем по корешкам. Края были светлые, не пожелтевшие, как остальная бумага. Выдрали недавно. Значит, одно из двух: либо мастер уничтожил опасную половину сам, не желая, чтобы она досталась кому бы то ни было, либо она уже у того, кто подменил селитру. От второго варианта у меня неприятно заныло под ложечкой. Свет без масла ударит по Гильдии Пламени. Тепло без дров ее просто похоронит. Люди, которые держат в руках такую половину, обычно не пишут записок под дверь. Они уже все решили.

– «Лунная соль», – прочла Ясна. – Мастер покупал ее у бродячих торговцев с юга. Последний раз прошлой осенью. У нас осталась одна банка.

– Сколько?

Она сходила в кладовую и вернулась с баночкой размером с кулак. На дне было граммов двадцать, не больше. Я прикинул: на одну демонстрацию хватит. На вторую уже нет.

На рассвете я собрал реакцию. Руки дрожали от бессонной ночи, но колбы, как ни странно, помнили меня лучше, чем Феликс помнил собственное имя. Щелочной раствор, желтый, мутный. Капля «медной воды». Капля перекиси.

Колба засветилась. Сначала слабо, потом сильнее, заливая стол, тетрадь и наши лица мертвенным зеленым светом, в котором Ясна вдруг показалась мне совсем девочкой, с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

– Он показывал мне это только один раз, – прошептала она. – Сказал: вот этим, Ясна, я расплачусь за все.

Я поднес колбу к тетради, чтобы лучше разглядеть последнюю страницу, и тут взгляд зацепился за обрывок договора на внутренней стороне обложки. Тот самый, с печатью Гильдии Пламени и датой на пять лет раньше, чем мастер начал работу. В обычном свете на нем читались только слова «обязуется не разглашать способ получения» и факел на круглом поле.

В зеленом свете проступило другое.

Ниже печати, там, где при свечах была чистая бумага, появились тонкие бледно-голубые строки. Буквы светились, как светится в темноте кое-какое мыло, если в нем много синьки. Кто-то написал их чернилами, которые не видны днем, но загораются в таком вот холодном свете. Мастер знал, что делал. Он спрятал часть договора так, чтобы прочитать ее мог только тот, кто повторит его формулу.

«Свидетель со стороны гильдии зельеварения. Старшина Е. Брага».

Я прочел вслух. И услышал, как за спиной у меня Ясна перестала дышать.

– Брага, – повторил я. – Это ведь тот старшина, чей подмастерье Данила? Тот, кого мастер обошел на выборах?

– Да, – сказала Ясна едва слышно.

Я повернулся. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и в зеленом свете лицо у нее было белым, как мел.

– Что?

– Старшина Брага… – Она опустила руку. – Это он привел меня к мастеру. Пять лет назад. Я была сиротой из приюта при гильдии, мне было пятнадцать. Он сказал: будешь помогать старику, девочка, и раз в неделю рассказывать мне, что он варит. Для его же пользы. Старик, мол, чудит, может отравиться или спалить квартал, гильдия должна знать.

Колба в моей руке светилась ровно и безразлично.

– И ты рассказывала.

– Рассказывала. – Она не отвела глаз. – Три года. Про каждую колбу, про каждый порошок. Потом перестала. Когда поняла, что мастер никакой не сумасшедший. Когда он начал учить меня читать по его тетрадям, будто я ему дочь. Я сказала Браге, что мастер бросил опыты и только варит мыло. Он поверил. Или сделал вид.

– Когда это было?

– Год назад.

– А за два дня до смерти, – медленно сказал я, – к мастеру заходил Ожог. И мастер после этого запретил тебе входить без стука. Не Ожогу запретил. Тебе.

Ясна вздрогнула, как от пощечины.

– Он знал, – сказала она. – Он, наверное, всегда знал.

За ставнями уже серело утро, и где-то на площади заскрипела первая телега. Колба начинала понемногу тускнеть. Двадцать граммов «лунной соли» в банке. Два дня до демонстрации. Человек, который пять лет назад расписался невидимыми чернилами свидетелем под договором о неразглашении, а потом посадил к мастеру в дом пятнадцатилетнюю шпионку. И сама шпионка, стоящая передо мной с щипцами в опущенной руке.

В дверь постучали. Негромко, вежливо, три раза.

– Феликс Гарт, – раздался снаружи молодой голос, чуть насмешливый. Данила. – Открой, я с поручением. Старшина Брага приглашает тебя сегодня к обеду. Говорит, хочет обсудить наследство мастера. И передает, что будет рад видеть и Ясну. Он по ней, говорит, соскучился.