Формула против пожара
Дверь мастерской слетела с петель раньше, чем я успел спрятать баночку с холодным огнем в карман фартука.
– Феликс Гарт, – прогудел от порога грузный мужчина в красном кафтане Гильдии Пламени, – приказчик Кузьма Ожог, инспекция по недоимке. Или ты открываешь сундук сам, или это делают мои люди.
За три дня в этом теле я успел узнать многое: что зовут меня теперь Феликс, что мастерская зельеварения досталась мне после смерти мастера Освальда, и что долгов на ней висит больше, чем стоит вся утварь внутри. Не успел узнать только одного: что делать, когда в дверь ломится Гильдия Пламени с приказом об изъятии.
Память Феликса подсказывала испугаться и открыть сундук. Моя собственная, за плечами которой десять лет работы химиком в исследовательской лаборатории и еще два года собственного дела по производству бытовой химии, подсказывала другое: любая инспекция начинается с бумаги, а не с сундука.
– Приказ покажите, – сказал я и с удовольствием отметил, как голос почти не дрогнул.
Ожог хмыкнул и кинул на прилавок мятый лист. Я взял его двумя пальцами, будто брезгуя, хотя на самом деле просто выигрывал время прочитать внимательно. Приказ требовал изъятия имущества мастерской Освальда Тихого в счет недоимки по лицензионному сбору Гильдии Пламени за использование огня в ремесле.
– Здесь написано «имущество мастера Освальда», – сказал я. – Мастер Освальд две недели как умер. Имущество умершего мастера переходит наследнику только после утверждения завещания старшинами гильдии зельеварения, а до того числится за гильдией, не за частным лицом. Вы предъявляете иск не по адресу.
Приказчик моргнул, явно не ожидав от подмастерья такой прыти.
– Ты подмастерье и наследник, разницы никакой.
– Разница огромная, – я старался говорить ровно, как когда-то объяснял поставщикам, почему их груз задержан на таможне. – Пока завещание не утверждено, я подмастерье без права распоряжаться имуществом. А значит, и без обязанности платить чужие долги из своего кармана. Ваш иск адресован гильдии зельеварения, не мне.
За спиной приказчика один из его людей уже примерился к сундуку ломом, но Ожог поднял руку, останавливая.
– Красиво говоришь для мальчишки, который три дня назад лежал пластом с горячкой.
Горячка. Значит, вот как назвали переселение чужой души в это тело, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Хорошее прикрытие, грех не воспользоваться.
– Горячка мозги прочищает иногда лучше лекаря, – ответил я. – Приходите с иском к старшинам гильдии зельеварения. Найдете меня там же, я никуда не бегу.
Ожог смерил меня взглядом, каким смотрят на неожиданно кусачую собаку, и махнул своим людям к выходу.
– Три дня тебе, парень. Если гильдия зельеварения не заплатит недоимку сама, я вернусь уже не с бумагой, а с печатью на закрытие мастерской. Формулу холодного огня, о которой все говорят, советую сдать добровольно, дешевле выйдет.
Дверь захлопнулась, и в мастерской повисла тишина, которую тут же разбил вздох из угла.
– Ты с ума сошел, – из-за стеллажа с ретортами вышла девушка в перепачканном золой переднике, темная коса перекинута через плечо, в руках самодельные щипцы вместо оружия. – Спорить с приказчиком Гильдии Пламени, да еще и про формулу упомянул. Он теперь точно не отстанет.
– Ясна, – я наконец вспомнил, как ее зовут, память Феликса подкидывала имена с запозданием, будто через мутное стекло. – Про формулу упомянул он, не я.
– Потому что весь квартал уже гудит, что мастер перед смертью изобрел холодный огонь, который горит без масла и без дров. Гильдия Пламени живет продажей масла и дров, сам понимаешь, что для них это значит.
Я понимал даже лучше, чем она думала: если формула действительно работает, вся местная энергетика меняется в одночасье, а монополист такого не прощает никому.
– Покажи мне, что мастер оставил после себя, – попросил я. – Записи, черновики, что угодно.
Ясна замялась, потом вытащила из-под половицы у печи потрепанную тетрадь, перевязанную бечевкой.
– Мастер спрятал ее сам, за день до смерти. Сказал мне, если с ним что-то случится, отдать тетрадь только тому, кому доверяет больше жизни. То есть тебе, хотя ты последний месяц только толок порошки и путал реторты.
Я развязал бечевку и начал листать. Записи оказались куда толковее, чем я ожидал от средневекового алхимика: аккуратные таблицы пропорций, температура реакции, время выдержки, все размечено почти как лабораторный протокол. Формула холодного огня действительно существовала, и по прикидкам себестоимость выходила в разы дешевле масла, которым топит весь город.
Но на последней исписанной странице почерк менялся, буквы дрожали, будто мастер писал второпях или через боль. «Ожог знает. Ожог видел испытание в мастерской три дня назад, приходил якобы за долгом, а сам считал реторты. Если со мной что-то случится, ищи не несчастный случай, ищи его».
Я перечитал строчку дважды.
– Ясна, как умер мастер Освальд? Мне рассказывали только, что несчастный случай при опыте.
– Взрыв реторты, – она отвела глаза. – Все так решили, у него и раньше руки тряслись от старости, мог перепутать реагенты.
– А ты сама что думаешь?
Она долго молчала, потом все-таки ответила.
– Я думаю, что мастер тридцать лет варил зелья и ни разу ничего не путал. И я думаю, что за два дня до смерти к нему заходил приказчик Ожог, будто бы получить долг за масло для печи. А мастер после того визита запретил мне заходить в мастерскую без стука, впервые за все годы, что я у него работаю.
Значит, не несчастный случай. Значит, приказчик Гильдии Пламени видел формулу своими глазами, а потом мастер умер при взрыве, который тот же приказчик спокойно назвал несчастьем перед всей улицей.
Я перевернул тетрадь и на внутренней стороне обложки увидел приклеенный обрывок бумаги, который сразу не заметил: половину какого-то договора с обгоревшим краем, будто вырванную прямо из огня. На уцелевшей части читались слова «...обязуется не разглашать способ получения» и оттиск печати: тусклый факел на круглом поле, точно такой же, какой я видел минуту назад на воротнике кафтана приказчика Ожога.
– Это что за бумага? – спросила Ясна, заглядывая через плечо.
– Похоже, договор о неразглашении, который мастер подписал с Гильдией Пламени задолго до того, как показал мне формулу, – я чувствовал, как внутри поднимается азарт, знакомый по временам, когда находил ошибку в чужом контракте прямо перед подписанием. – Только смотри на дату внизу: она стоит на пять лет раньше, чем мастер вообще начал работу над холодным огнем.
Ясна нахмурилась, беря обгоревший клочок в руки.
– Не понимаю.
– Я тоже пока не до конца понимаю, – признался я, – но одно ясно точно: Гильдия Пламени знала об этой формуле не три дня назад, а годами раньше. Значит, дело не в том, что мастер вдруг что-то изобрел у них под носом. Дело в том, что он работал на что-то, а потом решил выйти из игры и передать открытие не им, а гильдии зельеварения. Или вообще никому из гильдий, а прямо в руки подмастерья, которому доверял.
За окном на площади ударил колокол, отмеряя вечерний час, и я вдруг очень остро понял две вещи разом. Первая: у меня есть три дня до того, как приказчик Ожог вернется за печатью на закрытие мастерской. Вторая, куда более неприятная: человек, который убил мастера Освальда за эту формулу, знает про тетрадь, а я только что во весь голос произнес слово «формула» прямо перед его подчиненным.
– Ясна, – сказал я, пряча тетрадь обратно за пазуху, – где у мастера хранились ключи от лаборатории старшин гильдии? Нам нужно успеть подать заявку на открытие раньше, чем гильдия Пламени успеет придумать, как заткнуть нам рот законно.
Она посмотрела на меня так, будто видела впервые не подмастерье, лечившегося от горячки, а совсем другого человека внутри того же тела, и молча полезла за связкой ключей на поясе.
Гильдейский дом стоял в самом центре Медного Ряда, между лавкой скорняка и меняльной конторой, и в этот час уже почти опустел. Дежурил только архивариус, сухонький старик по имени Пров, который читал заявки на регистрацию открытий с таким видом, будто каждая крала у него личное время.
– Открытие подмастерья, – протянул он, не поднимая глаз от нашей бумаги. – Без демонстрации перед старшинами не приму. Мало ли кто чего напишет пером, а на деле окажется мыльный пузырь.
– Демонстрация будет через три дня, на совете старшин, – сказал я, стараясь звучать так, будто это давно решенный вопрос, а не то, что я придумал минуту назад. – Мне нужна только предварительная запись даты подачи. Число и печать, больше ничего.
Пров наконец поднял глаза, и в них читалось ровно столько же интереса, сколько у таможенника к чужому грузу.
– Предварительная запись стоит полновесную серебряную монету. И учти, парень: если через три дня демонстрации не будет, запись аннулируют, а с ней и твое право первенства на открытие. Кто угодно другой сможет заявить формулу своей.
Монету я наскреб из остатков мастерской кассы, которую Ясна берегла на муку и уголь, а не на гильдейские взносы, и про себя пообещал вернуть с процентом, если из всей этой затеи вообще выйдет прок.
Пров как раз макал перо, когда из соседней комнаты выглянул еще один подмастерье, рыжий и тощий, в фартуке той же гильдии зельеварения, что и у меня. Он смерил меня долгим взглядом, в котором любопытство мешалось с чем-то похожим на злорадство.
– Гарт подает заявку на открытие, – бросил он через плечо кому-то невидимому за дверью. – Быстро оправился от горячки, ничего не скажешь.
– Данила, тебе просто завидно, что не ты первый нашел записи мастера, – спокойно ответила Ясна, но я заметил, как она напряглась.
– Мне не завидно, мне интересно, – рыжий подмастерье прищурился. – Приказчик Ожог сегодня заходил в гильдию, спрашивал у старшин, кому официально принадлежит мастерская покойного Освальда. Странное совпадение, что через час после этого ты вдруг решил подавать заявку.
Совпадением тут и не пахло, но говорить об этом при чужих ушах я не собирался. Пров наконец шлепнул печать на лист, вручил мне копию с датой и предупредил еще раз, что через три дня либо демонстрация перед старшинами, либо запись сгорает без следа. Мы вышли на темную улицу, и я впервые за день позволил себе выдохнуть.
– Данила не просто завистливый сосед по цеху, верно? – спросил я у Ясны, пока мы шли обратно к мастерской.
– Данила подмастерье старшины Гильдии зельеварения, которого мастер Освальд когда-то обошел на выборах главы цеха, – Ясна поморщилась. – Если Гильдия Пламени решит выкупить формулу через подставное лицо, лучшей марионетки, чем Данила, им не найти.
Значит, врагов у меня внутри собственной гильдии оказалось не меньше, чем снаружи. Три дня на демонстрацию, монополист с записью убийства на совести и завистливый конкурент под боком, готовый продать открытие тому, кто больше заплатит.
Тем же вечером, когда мы уже почти закрывали ставни мастерской, в щель под дверью просунули записку без подписи, всего одна строчка неровным почерком: «Формулу верни добром, иначе следующий несчастный случай будет не с ретортой, а с тобой».