Та, что спит в тепле

Ключ был тяжелый и теплый, будто его только что держали в ладони. Я взяла его из ящика, и белые лепестки под ним зашуршали, как сухая бумага.

– Лин, – сказала я. – Ты знаешь, что там, за дверью?

Девочка покачала головой. Потом кивнула. Потом снова покачала.

– Там мама, – сказала она шепотом. – Только нельзя говорить. Папа сказал, если кто узнает, маму заберут в Храм Пепла. Оттуда не возвращаются. Там всех сжигают до конца.

Она сказала это так спокойно, как говорят о погоде, и от этого спокойствия у меня внутри все похолодело. Шестилетний ребенок, который два года носит в себе такое и никому не может рассказать. Даже брату толком не может, потому что брат маленький и болтает во сне.

– Иди спать, – сказала я. – Ты сделала очень смелую вещь. Теперь это моя забота. Хорошо?

– Ты пойдешь к ней?

– Пойду.

– Сегодня?

– Сегодня.

Лин обхватила меня за шею так крепко, что я чуть не упала с кровати. Потом отпустила, забрала свой пустой ящик и убежала, шлепая босыми пятками по полу.

Я ждала долго. Слушала, как затихает дом: как Корнелий обходит комнаты и проверяет ставни, как Марфа гремит на кухне посудой, как хлопает последняя дверь. Часов в одиннадцать я не выдержала и вышла проверить детей. Ким спал поперек кровати, раскинув руки, и во сне выпускал из носа крошечные колечки дыма, одно за другим, как будто продолжал тренироваться. Лин лежала на боку, лицом к стене, и не спала. Я знала это по тому, как она дышала. Я поправила ей одеяло, и она, не оборачиваясь, нашла мою руку и сжала один раз, крепко. Потом отпустила.

В коридоре, у лестницы, я столкнулась с Корнелием. Он стоял со свечой в руке, в халате поверх ночной рубашки, и смотрел на меня так, будто ждал именно здесь и именно меня.

– Госпожа Мерн, – сказал он. – Не спится?

– Проверяла детей.

– Похвально, – сказал он без всякого выражения. – В этом доме по ночам лучше спать, госпожа Мерн. Сквозняки. Особенно в западной стороне. Одиннадцатая гувернантка простудилась там насмерть. Я имею в виду, едва не насмерть, конечно.

Он поклонился, коротко и сухо, как вчера в холле, и пошел прочь, унося с собой свет. Перстень на его мизинце блеснул в пламени свечи черным. Я стояла в темноте и слушала, как стихают его шаги, и никак не могла понять, было ли это предупреждение или угроза. В этом доме, похоже, одно не отличалось от другого.

Около полуночи в коридоре раздались тяжелые шаги. Я приоткрыла свою дверь на волосок и увидела генерала. Без мундира, в одной рубашке, с засученными рукавами. В каждой руке он нес по ведру, и от ведер шел жар и красноватый свет. Угли. Он прошел мимо моей двери, не взглянув, свернул к западному крылу, и через минуту я услышала, как щелкнул замок.

Он пробыл там почти час. Когда вернулся, ведра были пустые, а лицо у него в свете настенной свечи было серым, как пепел.

Я выждала еще полчаса и вышла.

Коридор к западному крылу оказался длинным. Чем дальше я шла, тем теплее становилось. Сначала это было похоже на тепло от печки за стеной, потом на летний полдень, потом на банный пар. На полу снова лежала тонкая цепочка золы. У самой двери я остановилась и приложила ладонь к дереву. Оно было горячим.

Ключ вошел в скважину легко, будто его ждали. Замок щелкнул.

За дверью была комната, в которой нечем было дышать. Воздух дрожал от жара, как над костром. Вдоль стен в три ряда стояли жаровни с углями, красными, живыми, и от них по потолку ходили медленные огненные тени. В вазах на подоконнике, на столике, прямо на полу стояли белые цветы, те самые, с горьковато медовым запахом, и они не вяли в этом пекле, а, кажется, наоборот, тянулись к огню.

Посреди комнаты стояла кровать. Большая, с высокими ножками, как на рисунке Лин.

На кровати, свернувшись под тонкой простыней, лежала женщина.

Я подошла ближе, стараясь не задеть жаровни подолом. Женщина была очень худая, с длинными светлыми волосами, разметавшимися по подушке. Половина ее лица была обычной, человеческой, бледной до прозрачности. А другая половина, от виска до подбородка, была покрыта золотистой чешуей, такой же, как у близнецов за ушами, только крупнее и тусклее, будто потемневшее старое золото. Чешуя спускалась на шею, на плечо, на руку, лежащую поверх простыни.

Она открыла глаза. Серые, как у Лин.

– Тринадцатая, – сказала она. Голос был тихий, надтреснутый, тот самый, что пел ночью. – Значит, Лин все таки решилась. Я так и знала, что она первая решится. Ким бы струсил.

– Вы Ирэн? – спросила я. Имя мне сегодня обронила Марфа, случайно, когда ворчала про лимон.

– Была Ирэн, – сказала женщина и попыталась улыбнуться человеческой половиной рта. – Теперь не знаю, кто. Сядь, пожалуйста. Мне трудно смотреть вверх.

Я села на край кровати. От ее тела шло тепло, но не жар, как от жаровен, а наоборот, какое то неправильное, ускользающее тепло, будто от остывающей печки.

– Что с вами? – спросила я.

– Угасание, – сказала Ирэн. – Так это называют в храмах. Во мне есть капля драконьей крови, совсем немного, от прабабки. У женщин она почти никогда не просыпается. А у меня проснулась, когда родились близнецы. Двое детей с драконьей кровью, понимаешь? Они взяли из меня огонь. Весь. И теперь мне холодно. Все время холодно. Без углей я замерзну за одну ночь.

– И генерал носит угли.

– Каждую ночь, – сказала она. – Два года. Он всем сказал, что я умерла, потому что по закону угасающих забирают в Храм Пепла. Там их сжигают в священном огне, чтобы душа ушла с огнем, а не с холодом. Родион не отдал меня. Он генерал, герой войны, а каждую ночь ходит, как истопник, с ведрами. – Она закрыла глаза. – Он запрещает всем входить сюда не из жестокости. Если кто то узнает, меня заберут, а его разжалуют за укрывательство. И детей отдадут опекунам.

Я смотрела на ее руку, на чешую, на тонкие пальцы. Внутри поднималось что то тяжелое, от чего хотелось одновременно плакать и немедленно что то делать.

– Почему вы позвали именно тринадцатую? – спросила я.

– Потому что я умираю, – сказала Ирэн просто. – Угли помогают все меньше. Лекарь, которого Родион привозит тайком, говорит, что осталось месяц, может быть два. Мне нужен был кто то, кто останется с детьми после. Кто не испугается их огня. Кто скажет им правду, когда меня не будет, а не будет врать про пожар, как все в этом доме. Двенадцать испугались. Кого то пугали нарочно, я знаю, я слышу отсюда больше, чем думают. А ты не испугалась.

Она вдруг открыла глаза и посмотрела на меня внимательнее. Долго, будто впервые разглядела. Приподнялась на локте, с трудом, и я подхватила ее под плечи.

– Подожди, – сказала она, и голос у нее изменился. – Повернись к свету.

Я повернулась. Огонь жаровен лег мне на лицо.

– Вика, – прошептала Ирэн. – Вика. Господи. Сестренка. Ты все таки приехала.

Я замерла.

– Я не…

– Ты выросла, – перебила она, и из человеческого глаза у нее покатилась слеза, а из того, что был окружен чешуей, нет. – Тебе было семь, когда я уехала сюда. Мы писали друг другу, пока я могла держать перо. Я писала тебе, что мне холодно. Ты обещала приехать. Ты обещала найти… – Она осеклась и сжала мою руку так сильно, что стало больно. – Ты привезла? Ты нашла то, о чем я просила?

Я не знала, что ответить. Чужая память, которая до сих пор подкидывала мне кусочки жизни Вики Мерн, как посылки на почте, молчала. Сестра. У тела, в котором я жила, была сестра. И ни одного воспоминания о ней, будто кто то вырезал эту страницу из книги.

И вдруг, совсем некстати, в голове зазвучала мелодия. Та самая колыбельная, что пела Ирэн за дверью, что напевала Лин над ящиком. Я знала, что будет в следующем такте, потому что не я, а это тело слышало ее сотни раз. В детстве, в маленькой комнате, с двумя кроватями у стены, и старшая девочка пела ее младшей, когда та боялась грозы.

– Ирэн, – сказала я осторожно. – Я не все помню. Со мной кое что случилось в дороге. Я ударилась головой.

Это была не вся правда, но и не ложь.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула, медленно, устало.

– Ты всегда была упрямая, – сказала она. – Если не помнишь, значит, вспомнишь. Посмотри в своем сундуке. Ты писала, что зашьешь это в подкладку, чтобы никто не нашел.

Дверь за моей спиной открылась так резко, что пламя во всех жаровнях качнулось и легло набок.

На пороге стоял генерал. В той же рубашке с засученными рукавами, с пустым ведром в руке, будто вернулся за чем то забытым. Он смотрел на меня, на мою руку в руке своей жены, и лицо у него было такое, что я поняла: вот сейчас, в эту секунду, меня выгонят не из дома. Меня вышвырнут в окно.

– Вон, – сказал он тихо. Страшно тихо. – Вон отсюда. Сейчас же.

– Родион, – сказала Ирэн.

– Я тебя предупреждал. – Он шагнул ко мне, и ведро в его руке качнулось. – Я предупреждал, госпожа Мерн. Вы подходили к двери. Вы украли ключ.

– Она не крала, – сказала Ирэн, и в ее надтреснутом голосе вдруг прорезалась такая сила, что генерал остановился. – Ключ отдала ей Лин. По моей просьбе. Родион, посмотри на нее. Это Вика. Моя сестра.

Он замер.

– У тебя нет сестры, – сказал он медленно. – Ты говорила, что ты одна. Сирота из приюта при Храме.

– Я врала, – сказала Ирэн. – У нас разные отцы. Мой был из тех, о ком не говорят. Я не хотела, чтобы твоя семья знала. А потом стало холодно, и я написала ей. Она единственная, кому я могла написать.

Генерал медленно перевел взгляд на меня. Я видела, как у него в голове складываются, как костяшки на счетах, все двенадцать гувернанток до меня, моя тринадцатая попытка, мое упрямство, мои колечки из дыма.

– Вы искали ее, – сказал он. – Все это время. Вы приезжали сюда тринадцать раз, чтобы попасть в этот дом.

– Похоже на то, – сказала я, потому что сказать что то другое было бы враньем.

Он поставил ведро на пол. Очень аккуратно, будто оно было стеклянным. И сел на край жаровни, прямо на горячий обод, не замечая, что от ткани его брюк идет дымок.

– Уходите, – сказал он глухо. – Не из дома. Из этой комнаты. Мне нужно поговорить с женой.

Я ушла. Прошла по жаркому коридору, по холодному коридору, до своей двери, и только там поняла, что меня трясет.

Сундук стоял в углу, тот самый, с биркой, на которой было написано: Вика Мерн, попытка тринадцатая. Я открыла его, выбросила на пол платья, чулки, книжку с рецептами. Ощупала подкладку. Под ней, у самого дна, в углу, пальцы нащупали что то твердое, зашитое крупными неровными стежками.

Я распорола шов ногтями.

Внутри лежал маленький флакон темного стекла, закупоренный воском, и сложенный вдвое лист бумаги. На флаконе была наклейка: для Ирэн. Почерк был мой. То есть Викин. Круглый, аккуратный, с завитушками.

Я развернула лист. Это было письмо, и почерк там был чужой. Мужской, размашистый, с сильным нажимом.

«Как договорились. Одну каплю в угли, в последнюю ночь. Она уснет и не проснется, никто ничего не заметит, угасающие умирают во сне. Дети останутся без матери, а генерал без причины прятаться. Ты получишь то, что тебе обещано. Не тяни. После тринадцатой попытки я больше не смогу тебя пропускать в этот дом».

Подписи не было. Внизу, вместо нее, стоял оттиск печати: маленький черный дракон, свернувшийся кольцом. Точно такой же, какой я сегодня утром видела на перстне у дворецкого Корнелия.