Колечки из дыма

Я подобрала лепесток. Он был прохладный и чуть влажный, как будто цветок срезали час назад, и пах чем то горьковатым, вроде полыни, смешанной с медом. Золу я трогать не стала. Отступила назад, шаг за шагом, по тем же половицам, что и пришла, и только у своей двери поняла, что все это время не дышала.

Утром лепесток лежал на подоконнике, куда я его положила, и не завял.

Завтрак детям подавали в малой столовой, генералу в большой, отдельно. Дворецкий, которого, как выяснилось, звали Корнелий, лично проследил, чтобы я заняла место за детским столом, а не за взрослым, и при этом смотрел на меня с тем же похоронным выражением, что и вчера. Только теперь в нем появилось что то еще. Кажется, недоумение: я все еще была здесь. Он поправил салфетку у прибора Кима, и на его мизинце блеснул тяжелый перстень: маленький черный дракон, свернувшийся кольцом. Слишком дорогая вещь для дворецкого, подумала я мельком и тут же забыла.

– Корнелий, – сказала я, когда близнецы уткнулись в тарелки с кашей. – Что в западном крыле?

Ложка в руке Лин звякнула о край тарелки.

– Западное крыло закрыто, госпожа Мерн, – сказал дворецкий ровно. – После пожара. Там небезопасно. Перекрытия.

– После какого пожара?

– Того самого, – сказал Корнелий и посмотрел на детей, давая понять, что продолжать не будет.

Ким жевал, глядя в стол. Лин смотрела на меня. Долго, не мигая, и в ее серых глазах было такое напряжение, что мне захотелось взять ее за руку. Я не стала. Детей, которые ждут подвоха, за руку не берут. Им дают время.

– Сегодня у нас урок, которого нет в расписании, – сказала я вместо этого. – Кто со мной?

– Какой урок? – спросил Ким с набитым ртом.

– Колечки из дыма.

Он перестал жевать.

Урок мы провели в оранжерее. Корнелий, услышав про дым, попытался было возразить, но я объяснила, что стекло не горит, а земля в кадках тем более, и что если уж дети все равно будут дышать дымом, пусть делают это там, где можно, а не под шторами в гостиной. Дворецкий посмотрел на меня так, будто я сказала что то очень простое и очень неприличное одновременно, и пропустил.

В оранжерее было тепло и влажно, пахло землей и апельсинами. Я поставила детей друг напротив друга и объяснила, как делают колечки. Нужно сложить губы трубочкой. Нужно не выдыхать, а выталкивать воздух, коротко, будто кашляешь, но без звука. Нужно быть спокойным. Злой дым колечками не складывается, он всегда рвется.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно спросил Ким.

– У меня дядя курил трубку, я же говорила. Когда он был сердит, у него получались только облака.

Первые двадцать попыток у Кима рвались. Он пыхтел, краснел, чешуйки за ушами у него начинали светиться, и дым выходил серым клубком, с искрами. На двадцать первой он топнул ногой и выдохнул так, что ближайший куст лимона осыпался пожелтевшими листьями.

– Не получается! – крикнул он. – Глупое упражнение! Ты специально!

Лин отступила на шаг. Я видела, как она сжалась, и поняла, что сейчас будет. В игровой, вчера, я уже видела обугленный замок. А в спальне у Лин шторы были новые, еще с магазинными складками, хотя все остальные в доме давно выгорели на солнце.

Я опустилась на колени перед Кимом, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Ким, – сказала я тихо. – Посмотри на меня. Не на куст, на меня.

Он посмотрел. Глаза у него были мокрые, губы дрожали, а из ноздрей шел пар.

– Сейчас у тебя внутри горячо, – сказала я. – Как в печке. Это не плохо. Это просто очень горячо, и огню нужно выйти. Давай выпустим его медленно. Я буду считать, а ты дыши. Вдох на четыре. Раз. Два. Три. Четыре.

Он вдохнул, неровно, с хрипом.

– И выдох на четыре. Раз. Два.

Изо рта у него вырвалась тонкая струя дыма, дрожащая, но уже не с искрами.

– Еще раз. Вдох. Раз, два, три, четыре.

Мы дышали так минуты две. Лин, которая стояла в стороне, сама не заметив, начала дышать вместе с нами, шевеля губами на счет. Постепенно чешуйки за ушами у Кима погасли, плечи опустились, и он вдруг всхлипнул уже совсем по детски, без всякого дыма, и уткнулся мне в плечо.

Я обняла его и не сказала ни слова.

Когда он отстранился, вытирая нос рукавом, я сказала:

– А теперь попробуй колечко. Спокойно. Тебе некуда спешить.

Он сложил губы трубочкой, выдохнул, коротко, будто кашлянул без звука. И из его рта выплыло кольцо дыма. Неровное, чуть сплюснутое с одного бока, но настоящее кольцо, которое поднялось к стеклянному потолку и медленно растаяло среди апельсиновых веток.

Ким открыл рот. Лин тоже.

– Получилось, – прошептал он. – Лин! У меня получилось!

– Вижу, – сказала Лин и повернулась ко мне. – А я?

У Лин получилось с третьего раза. Ровнее, чем у брата, и она этим очень гордилась, хотя и старалась не показывать.

Я не заметила, когда в дверях оранжереи появился генерал. Просто в какой то момент подняла голову и увидела его: он стоял, прислонившись плечом к косяку, в том же темном мундире, и смотрел не на детей, а на меня. Как давно он там стоял, я не знала. Судя по его лицу, достаточно давно.

– Папа! – Ким сорвался с места. – Смотри! Колечко!

Он выдохнул прямо перед отцом, и колечко получилось почти идеальным. Генерал опустил глаза на сына. На секунду, на одну только секунду, его лицо изменилось так, что я перестала дышать. Суровость ушла. Под ней оказался очень усталый человек, которому хотелось заплакать.

– Хорошо, – сказал он хрипло. – Очень хорошо, Ким.

Он положил руку сыну на голову, неловко, как человек, который давно этого не делал, потом убрал руку и посмотрел на меня.

– Госпожа Мерн. На два слова.

Мы вышли в коридор. Генерал прошел несколько шагов, остановился у окна, глядя во двор, где конюх выводил лошадей.

– Я видел, что вы сделали, – сказал он, не оборачиваясь. – С дыханием. Где вы этому научились?

– Там, где я работала раньше, было много детей, которым бывало очень горячо внутри, – сказала я. – Без чешуи. Но горячо.

– Вы говорите так, будто это обычное дело.

– Это и есть обычное дело. Ваш сын не буйный, ваше превосходительство. Ему страшно. Он не знает, куда девать страх, и страх выходит дымом. У обычных детей он выходит криком или кулаками. Разница только в спецэффектах.

Он обернулся. Серые глаза, холодные и внимательные.

– И чего же боится мой сын, по вашему?

Я могла бы соврать. Могла бы сказать что то общее, про перемены, про новых людей. Но вчерашний шепот Кима стоял у меня в ушах.

– Я думаю, он боится, что с его мамой что то не так, – сказала я. – И что никто ему ничего не объясняет.

Лицо генерала закрылось, как захлопнутая книга.

– Моя жена умерла два года назад, – сказал он очень ровно. – Дети это знают. Им объяснили.

– Ваше превосходительство, вчера ночью я слышала в западном крыле…

– Вам послышалось, – сказал он, и голос у него стал таким, каким, наверное, отдают приказ открыть огонь. – Западное крыло закрыто. Вход туда запрещен. Если я узнаю, что вы подходили к той двери, вы покинете этот дом в тот же час, и никакие колечки из дыма этого не изменят. Вы поняли меня, госпожа Мерн?

– Поняла, – сказала я.

Он кивнул и ушел, чеканя шаг. А я осталась у окна и смотрела, как конюх ведет во двор вороную кобылу, и думала, что генерал Родион Аск только что совершил ошибку, которую совершают все родители, пытаясь что то спрятать. Он запретил слишком громко.

После обеда меня нашла экономка. Полная, румяная женщина лет шестидесяти, с ключами на поясе и с такими руками, будто всю жизнь месила тесто. Звали ее Марфа Гдовина, и за вчерашний день она не сказала мне ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «ваша комната там».

Сейчас она вошла в классную, где я раскладывала на столе листы бумаги и цветные мелки, прикрыла за собой дверь и остановилась, скрестив руки на животе.

– Лимон вы им зря дали спалить, – сказала она. – Его еще покойная хозяйка сажала.

– Простите. Я не знала.

– Никто не знает, – сказала Марфа. – Никто ничего в этом доме не знает, а все лезут. – Она помолчала, разглядывая мелки. – Двенадцать их было до вас. Вы думаете, все от дыма бежали?

– А разве нет?

– Третья сбежала, потому что у нее в супе нашли сажу. Седьмая, потому что ночью ей в комнату кто то подложил жаровню с углями, и она проснулась от жара. Одиннадцатая сказала, что в западном крыле кто то поет, и на следующее утро генерал ее рассчитал. – Марфа посмотрела на меня в упор. – Дети дымят, это правда. Но в суп сажу шестилетки не кладут.

– Кто же кладет?

– Не знаю, – сказала она и поджала губы так, что стало ясно: знает, или думает, что знает, но не скажет ни за какие деньги. – Я вам не для того говорю, чтобы пугать. Я хозяйку двадцать лет знала, с тех пор как она девчонкой в этот дом пришла. Она детей любила так, как мало кто любит. И если вы им колечки из дыма делаете, а не орете, значит, вы, может, и продержитесь. Только к западному крылу не ходите. Не ради генерала. Ради себя.

У двери она все же обернулась.

– Ирэн ее звали, – сказала она уже мягче, будто нехотя. – Хозяйку. В этом доме ее имя вслух больше никто не говорит.

Она ушла, оставив после себя запах теста и тмина. А я смотрела на закрытую дверь и думала, что в этом доме у каждого своя правда и каждый держит ее при себе, как Лин держала свой ящик под подушкой.

Вечером, перед ужином, я усадила детей рисовать. Просто так, без задания. Ким нарисовал дракона, огромного, черного, с колечками дыма из пасти, и подписал: папа. Я похвалила колечки. Лин долго сидела над чистым листом, потом взяла красный мелок и нарисовала кровать. Большую, с высокими ножками. Вокруг кровати оранжевые пятна, много, как костры. На кровати маленькую фигурку, свернувшуюся клубком. А рядом, у изголовья, высокую черную фигуру с ведром в руках.

– Кто это? – спросила я тихо, показывая на черную фигуру.

– Папа, – сказала Лин. – Он носит угли.

– А это? – Я показала на фигурку на кровати.

Лин взяла черный мелок и густо, с нажимом, закрасила весь рисунок, пока от кровати, костров и фигурок не осталось ничего, кроме темного пятна.

– Никто, – сказала она. – Я ошиблась. Можно ужинать?

Вечером Лин сама пришла ко мне в комнату. В ночной рубашке, босиком, с тем самым деревянным ящиком под мышкой. Она остановилась у порога и долго смотрела на меня, будто решала задачу по арифметике.

– Ким сегодня сделал колечко, – сказала она наконец.

– Сделал.

– И не поджег лимон. Почти не поджег.

– Почти, – согласилась я.

– Мама говорила, – начала Лин и замолчала. Прикусила губу. Потом шагнула в комнату, поставила ящик на мою кровать и отступила, будто он был горячим. – Мама говорила, что, если придет та, которая не испугается дыма, ей можно отдать. Двенадцать пугались. А ты нет.

– Когда мама это говорила, Лин?

Девочка посмотрела на меня серыми отцовскими глазами, в которых не было ни капли детской беспечности.

– Давно, – сказала она. – Еще до того, как стала спать в тепле.

Она достала из за ворота рубашки шнурок, на котором висел крошечный ключик, размером с мой мизинец. Ключик долго не попадал в скважину, пальцы у нее дрожали, и, чтобы успокоиться, Лин начала напевать себе под нос. Тихо, без слов, на одной ноте, потом выше, потом снова вниз. У меня по рукам побежали мурашки. Это была та самая мелодия, что я слышала ночью за запертой дверью, только в детском голосе она звучала не надтреснуто, а ровно и нежно, как колыбельная. И я снова поймала себя на странном чувстве: я знаю, что будет в следующем такте, хотя никогда в жизни этого не слышала. Замок щелкнул. Лин перестала напевать, откинула крышку и отступила снова.

Внутри, на подстилке из сухих белых лепестков, точно таких же, как тот, что лежал у меня на подоконнике, лежал большой старый ключ с узорной бородкой. И сложенный листок бумаги, на котором детским почерком, крупными кривыми буквами, было выведено: для тринадцатой.

– Это от маминой двери, – прошептала Лин. – Папа не знает, что у нас есть второй. Мама отдала его мне, чтобы я отдала тебе.