Гувернантка номер тринадцать

Мимо меня, зажимая нос и всхлипывая, пробежала женщина в темном платье гувернантки, и от ее чепца тянулась тонкая струйка дыма. Она даже не остановилась, чтобы объяснить, что случилось, только махнула рукой в сторону кабинета, откуда доносился детский смех, слишком довольный для того, чтобы быть безобидным.

Я стояла посреди мраморного холла с папкой рекомендательных писем в руках и не понимала, что происходит. Секунду назад, кажется, я вела прием на новую вакансию в детском саду, разговаривала с матерью беспокойного мальчика, а потом голова взорвалась резкой болью, и вот я здесь, в чужом теле, в незнакомом доме, с чужой памятью, наваливающейся частями, как посылки на почте.

Меня зовут Алина. Точнее, звали, там, в другой жизни, где я семь лет отработала педагогом в детском саду с группой для детей с особенностями поведения. А сейчас, судя по вложенным в голову воспоминаниям чужого тела, меня зовут Вика Мерн, мне двадцать семь лет, я приехала в поместье Аск по объявлению о вакансии гувернантки, и это, если верить бирке на моем сундуке в коридоре, моя тринадцатая попытка устроиться на эту должность за последний месяц.

Дворецкий, высокий сухой мужчина с идеально прямой спиной, вышел мне навстречу с таким лицом, будто уже заранее меня хоронил.

– Госпожа Мерн, – сказал он, коротко поклонившись. – Позвольте предупредить сразу: гувернантка, которую вы только что видели, продержалась в этом доме сорок минут. Это был ее личный рекорд среди предыдущих одиннадцати.

– А что случилось с ее чепцом? – спросила я, потому что моя новая память подсказывала: спрашивать нужно прямо, иначе от меня тут же избавятся под благовидным предлогом.

– Молодой господин Ким продемонстрировал недовольство расписанием занятий, – сухо ответил дворецкий. – Не переживайте, никто серьезно не пострадал. Обычно.

Слово «обычно» повисло в воздухе неприятным облаком.

Меня провели через анфиладу комнат в детское крыло, и по дороге чужая память подкидывала мне подробности: поместье принадлежит генералу Родиону Аску, герою последней драконьей кампании, вдовцу вот уже почти два года. Двое детей, близнецы Ким и Лин, шести лет от роду, унаследовали от отца не только фамилию, но и толику драконьей крови, которая в столице считается почетной, а в детской, судя по всему, превращается в ежедневную катастрофу.

Дверь в игровую комнату была приоткрыта. Я заглянула внутрь и увидела двух светловолосых детей, сидящих на ковре среди обломков деревянного замка, который явно только что кто-то сжег с одной башни. У обоих за ушами и на скулах виднелись едва заметные золотистые чешуйки, похожие на веснушки из другого мира.

– Еще одна, – сказал мальчик, не поднимая головы. – Лин, спорим, эта тоже убежит до обеда.

– Спорим, – согласилась девочка равнодушно.

Я вошла и села прямо на ковер, не обращая внимания на то, что дорожное платье наверняка испачкается. Чужая память подсказывала, что так делать не принято, а моя собственная, из прошлой жизни, точно знала: садиться на один уровень с ребенком, а не нависать сверху, это первое правило, если хочешь, чтобы тебя услышали, а не испугались.

– Меня зовут Вика, – сказала я. – И я не буду спорить, что убегу. Я вообще не спорю на такие вещи, потому что не знаю заранее, чем закончится день. А вы, похоже, знаете заранее все.

Ким наконец поднял голову. Глаза у него были серые, отцовские, судя по всему, а на переносице собралась хмурая складка, слишком взрослая для шестилетнего лица.

– Мы знаем, что все боятся дыма, – сказал он с вызовом. – Хочешь, покажу?

Он открыл рот, и оттуда действительно вырвался легкий полупрозрачный дымок, совсем небольшой, скорее похожий на пар изо рта на морозе, чем на настоящее пламя. Но по тому, как напряглась его сестра, ожидая моей реакции, я поняла: обычно взрослые в этот момент кричат, отшатываются или, того хуже, зовут стражу.

Я просто наклонила голову набок, будто рассматривая что-то интересное.

– Неплохо, – сказала я честно. – А ты умеешь делать колечки, как из трубки? Мой дядя так умел, курил трубку и пускал дым колечками, все дети во дворе сбегались смотреть.

Ким моргнул. Явно не такой реакции он ждал.

– Не умею, – признался он подозрительно тихо. – А надо?

– Не обязательно, – пожала я плечами. – Просто было бы красиво. Дым это же не только про то, чтобы пугать. Можно найти ему применение получше.

Лин, до этого молчавшая, вдруг подалась вперед, впервые за все время глядя мне прямо в глаза.

– Ты не убежишь? – спросила она напрямую, без всякой дипломатии, свойственной взрослым.

Я не стала торопиться с ответом, потому что чужая память вдруг отчетливо показала мне лицо предыдущей гувернантки в момент бегства, и это было не просто раздражение, а настоящий испуг, замешанный на суевериях этого мира насчет драконьей крови.

– Я не обещаю остаться навсегда, – сказала я осторожно. – Я вообще ничего не обещаю в первый день. Но я точно не убегу из-за дыма. Меня пугает совсем другое: скучные уроки без единого перерыва и дети, которые делают вид, что им все равно, хотя им явно не все равно.

В комнате стало тихо. Ким и Лин переглянулись, и в этом взгляде читался целый безмолвный разговор, который я пока не умела расшифровывать, но очень хотела научиться.

Дверь у меня за спиной скрипнула, и в комнату вошел мужчина, при виде которого дети мгновенно подобрались, будто по команде. Высокий, в темном военном мундире без единой лишней детали, с коротко остриженными темными волосами и лицом, на котором, кажется, уже очень давно поселилась одна и та же сдержанная суровость. Родион Аск, судя по всему, генерал собственной персоной.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на испачканном подоле платья, и в его серых глазах, точно таких же, как у сына, мелькнуло что-то среднее между удивлением и настороженностью.

– Госпожа Мерн, я полагаю, – сказал он ровным голосом, в котором совершенно не было тепла. – Вы сидите на полу.

– Да, – согласилась я, поднимаясь, но не спеша, чтобы не выглядеть виноватой. – На полу удобнее разговаривать с людьми, которым едва по пояс достаешь стоя.

Что-то дрогнуло в уголке его рта, слишком быстро, чтобы назвать это улыбкой, но достаточно заметно, чтобы я это увидела.

– Двенадцать гувернанток до вас предпочитали разговаривать стоя, на безопасном расстоянии, – сказал он. – Ни одна не продержалась дольше половины дня.

– Значит, дело было не в расстоянии, – сказала я и тут же пожалела о собственной дерзости, потому что чужая память подсказывала: с генералом Аском так резко не разговаривают даже старшие офицеры.

Но он не рассердился. Он просто смотрел на меня еще несколько секунд, а потом коротко кивнул, будто вычеркнул какой-то пункт из внутреннего списка.

– У вас есть месяц испытательного срока, – сказал он. – Если через месяц дети хотя бы перестанут поджигать шторы, буду считать это успехом. Дворецкий покажет вам комнату и расписание дома.

Он развернулся и вышел так же быстро, как появился, оставив после себя легкий запах дыма от камина и что-то неуловимо похожее на облегчение, которое он явно не собирался показывать при детях.

Остаток дня прошел в обустройстве: мне выделили небольшую комнату рядом с детской, показали расписание уроков, которое предыдущие гувернантки, судя по пометкам на полях, ни разу не выполнили полностью. Первым пунктом значилась арифметика, и я решила не откладывать проверку своих методов на потом.

Я разложила на ковре игровой комнаты десяток деревянных кубиков и предложила простую игру: каждый раз, когда Ким правильно складывал числа, ему разрешалось выдохнуть маленькое облачко дыма и подпалить кончик специально принесенной для этого свечи. Экономка, услышав про свечу и дым в одном предложении, побледнела так, будто я предложила детям поиграть с настоящим огнем без всякого присмотра, но я настояла.

Ким справился с заданием быстрее, чем я ожидала, и после третьего правильного ответа выдохнул аккуратный дымный кружок, который тут же с гордостью объявил медалью за отличную учебу. Лин, до этого демонстративно не участвовавшая, вдруг придвинулась ближе и потребовала себе такую же медаль, только за счет, а не за дым, потому что считать вслух ей было скучно, а вот выигрывать она любила куда больше брата.

К обеду оба ребенка, впервые за долгое время, если верить тихому изумлению горничной, накрывавшей на стол, доели свои порции супа без единого скандала и без единой подпаленной салфетки. Ким и Лин весь день держались настороженно, но уже без открытой враждебности, а к ужину даже позволили мне сесть рядом за детским столом, что, судя по лицу экономки, было почти историческим событием.

Ближе к ночи, укладывая близнецов спать, я заметила у изголовья кровати Лин маленький деревянный ящик, запертый на замок размером с мой мизинец. Девочка тут же накрыла его подушкой, стоило мне только на него посмотреть.

– Это личное, – сказала она быстро, слишком быстро для шестилетнего ребенка.

– Хорошо, – сказала я спокойно. – Личное значит личное. Я не буду трогать.

Ким, уже наполовину уснувший, вдруг забормотал что-то себе под нос, явно не рассчитывая, что кто-то услышит.

– Мама там не мерзнет, – пробормотал он в подушку. – Лин говорит, там тепло. Значит, все хорошо.

Я замерла с одеялом в руках.

– Ким, – тихо позвала я. – Где тепло?

Но мальчик уже спал, дыша ровно и глубоко, а Лин смотрела на меня расширенными глазами, в которых читался откровенный испуг, будто брат только что выдал что-то, чего говорить было категорически нельзя.

– Он просто фантазирует, – быстро сказала девочка. – Мама умерла два года назад. Все это знают.

Я кивнула, сделала вид, что поверила, и погасила свечу, но заснуть не могла долго. Чужая память молчала на этот счет, как будто эта часть дома вообще не входила в круг обязанностей гувернантки, а собственный редакторский, то есть теперь уже воспитательский, инстинкт подсказывал: дети так не оговариваются просто так.

Уже глубоко за полночь, когда весь дом спал, я вышла в коридор за стаканом воды, потому что новое тело хотело пить, а старая привычка не спать по ночам никуда не делась. И где-то в стороне западного крыла, куда, как мне еще утром сухо сообщил дворецкий, вход строго запрещен всем, кроме генерала, я услышала тихий, едва различимый плач.

Не детский. Женский.

Я остановилась посреди темного коридора, прижав к груди пустой стакан, и почувствовала, как по спине у новой хозяйки этого тела пробежал холодок, ничего общего не имеющий с ночным сквозняком.

Генеральская жена, если верить всем в этом доме, была мертва уже два года.

Я осторожно приблизилась на несколько шагов, ровно настолько, чтобы не выдать себя скрипом половиц, и у самого порога заметила на темных досках пола тонкую цепочку свежей золы, будто кто-то совсем недавно проносил здесь незакрытую жаровню. Рядом, зацепившись за щель между досками, лежал маленький сухой лепесток белого цветка, слишком чистый и целый для дома, где траурные букеты давно должны были рассыпаться в прах.

Плач за дверью стих так же внезапно, как начался, сменившись негромким, почти неразличимым голосом, который что-то напевал, тихо и надтреснуто, будто через силу. Я не разобрала ни единого слова, но мелодия отчего-то показалась мне знакомой, хотя я была совершенно уверена: ни в одной из своих двух жизней я никогда прежде ее не слышала.

Тогда кто плакал за запертой дверью, куда даже мне, новой гувернантке, было настрого запрещено заходить?