Подвал за старой мельницей

Пять минут, которые я попросила, превратились в двенадцать, потому что плащ нашелся сразу, а ключ от заднего хода нет. Северов стоял посреди бюро и смотрел, как я выдвигаю ящики, заглядываю в чайник, под коврик и в банку с сушеными мухоморами, с таким лицом, будто мысленно заполнял протокол о ненадлежащем хранении ключей.

– Он всегда тут лежит, – оправдывалась я. – На гвоздике у двери. Аграфена Тихоновна вешает его на гвоздик.

– Аграфена Тихоновна семь дней ничего никуда не вешает, – заметил он. – А что это у вас на шее?

Я машинально накрыла ладонью амулет связи. Плоский камешек с дырочкой, на шнурке, теплый, когда наставница думает обо мне, и холодный, когда она далеко. Семь дней он был холодным, как речная галька.

– Амулет, – сказала я. – Чтобы говорить с наставницей. Он молчит.

– Можно?

Я поколебалась, но сняла и протянула. Северов повертел камешек в пальцах, поднес к уху, будто это была раковина, в которой шумит море, и нахмурился.

– Он не молчит, – сказал он. – Он заглушен. Снаружи. Кто-то накрыл связь колпаком, как накрывают свечу. Такое делают в палате, когда нужно, чтобы задержанный не мог позвать на помощь.

– Задержанный, – повторила я.

Он вернул мне амулет, не глядя в глаза, и в этот момент я увидела ключ. Он висел на гвоздике, как всегда. Только не у задней двери, а у передней, и я могла бы поклясться, что утром его там не было.

К мельнице мы шли огородами, потому что через мост было дольше, а Северов, выяснилось, терпеть не может терять время даже больше, чем нарушения лицензионного режима. Он шагал по раскисшей тропинке в своем столичном плаще так, будто это была мостовая перед палатой, и ни разу не посмотрел под ноги. Я посмотрела за нас обоих и дважды успела дернуть его за рукав прежде, чем он въехал сапогом в капустную грядку тетки Мокеевны.

– Вы всегда так ходите? – спросила я.

– Как?

– Будто земля вам что-то должна.

– Земля мне должна по крайней мере не проваливаться, – ответил он, выдергивая ногу из очередной лужи. – Это единственное, на что я рассчитываю в провинции.

Старая мельница стояла на краю города, там, где речка Каменка делала петлю и уходила под обрыв. Крылья у нее не крутились лет двадцать, колесо обросло тиной, а крыша просела посередине, как спина у старой лошади. Городские дети считали, что там живет утопленник, взрослые считали, что там живут крысы, и только мы с Аграфеной Тихоновной знали, что там живет Кузьмич.

– Стойте здесь, – сказала я Северову у порога. – И ничего не говорите.

– Почему?

– Потому что он не любит столичных.

– Кто он?

Я не ответила, достала из кармана плаща бутылочку молока, которую прихватила в бюро, и поставила на порог.

– Кузьмич, – позвала я негромко. – Это Стеша. Я с гостем. Гость вредный, но смирный.

Из темноты под лестницей что-то зашуршало, потом кашлянуло, и на порог вылезло существо ростом мне по колено, лохматое, серое, похожее одновременно на старого деда и на мешок с мукой, из которого торчит борода. Кузьмич взял бутылочку обеими лапами, понюхал и уставился на Северова маленькими блестящими глазками.

– Сапог столичный, – сказал он скрипучим голосом. – Плащ столичный. Нос тоже столичный, длинный. Зачем привела?

– Он помогает искать Аграфену Тихоновну.

– Помогает, – хмыкнул Кузьмич. – Неделю назад она тоже с помогающим приходила. Тоже в столичном сапоге. Высокий, седой, с тростью. Постукивал ею по ступенькам, будто считал. Я ему в сапог муки насыпал, а он даже не заметил. Бессовестный человек.

Северов, который все это время стоял неподвижно, будто боялся спугнуть, медленно присел на корточки, чтобы оказаться с Кузьмичом вровень.

– Уважаемый, – сказал он очень вежливо. – Трость была с набалдашником? Серебряным, в виде совы?

Кузьмич посмотрел на него с подозрением, потом отхлебнул молока и кивнул.

– Совой. Глупая птица. Ночью не спит, днем не работает.

Северов выпрямился, и лицо у него стало таким, каким, наверное, бывает у человека, который наступил в темноте на ступеньку, а ступеньки не оказалось.

– Вы его знаете, – сказала я.

– Я знаю одного человека с такой тростью, – ответил он ровно. – И очень надеюсь, что в столице их продают на каждом углу.

Кузьмич проводил нас к люку в полу за жерновами, поворчал, что внизу шумно стало, спать мешает, и исчез обратно под лестницу вместе с молоком. Люк был старый, дубовый, окованный железом, и на железной пластине посередине кто-то выжег знак: полумесяц с точкой внутри. Точно такой же, как у меня на запястье.

– Ну разумеется, – пробормотал Северов.

Я закатала рукав. Метка тлела слабым голубым светом, как уголь, который еще не решил, гаснуть ему или разгораться. Я приложила запястье к железу, и люк щелкнул, как щелкает замок, в который наконец вставили правильный ключ, и сам приподнялся на ладонь.

– Вы знали, что так будет? – спросил Северов.

– Нет, – сказала я честно. – Я просто подумала, что если мне на руку выжгли ключ, глупо не попробовать им что-нибудь открыть.

Вниз вела лестница, каменная, скользкая, и чем ниже мы спускались, тем громче становилось журчание воды и тем сильнее пахло сыростью, полынью и чем-то еще, незнакомым, похожим на запах воздуха после грозы. Прибор в руке Северова светился уже не огоньком, а целым фонарем, и отбрасывал на стены пляшущие синие тени.

Подвал оказался огромным, куда больше самой мельницы, будто кто-то вырыл его под всем обрывом. Вдоль стен стояли полки с банками, коробками и пучками трав, и я узнала почерк наставницы на ярлыках: «Сон-трава, урожай позапрошлого года», «Не трогать, кусается», «Для Стеши, когда вырастет». Последний ярлык висел на небольшой шкатулке, запертой на такой же полумесяц.

А посередине подвала стояла каменная чаша, в человеческий рост шириной, и в ней светилась вода. Голубая, живая, она медленно ходила по кругу, будто ее кто-то мешал невидимой ложкой, и от чаши в пол уходили трещины, и по трещинам бежали тонкие голубые ручейки, и исчезали в стенах.

– Трубы, – сказала я. – Вот почему у Кочеткова полезли лягушки. Вода отсюда уходит в подземную жилу, а жила идет под всем городом. Я прочищала трубу обычным заговором, а заговор зацепился за это.

– Источник, – сказал Северов тихо, почти благоговейно, и опустил прибор, потому что тот уже не показывал ничего, кроме сплошного синего сияния. – Живой источник. Их в империи официально три, и все три под охраной палаты. Этого нет ни в одном реестре.

– Может, потому что Аграфена Тихоновна не хотела, чтобы он туда попал?

Он не ответил. Он смотрел мимо чаши, в угол, где у стены стоял деревянный ящик. Крышка ящика была снята и прислонена рядом, внутри лежала солома, а на боку ящика красовалась сургучная печать. Я подошла ближе и прочитала надпись, выведенную по трафарету: «Палата контроля магических практик. Отдел особого хранения. Получатель: С. Ворожеева».

Ящик был пуст.

– Это та самая поставка, – сказала я. – Из журнала. На мое имя.

– Отдел особого хранения, – повторил Северов, будто не слышал меня. Он провел пальцем по печати, и палец его дрожал. – Туда не пускают даже ревизоров. Я двенадцать лет в палате, госпожа Ворожеева, и ни разу не видел их печати вживую. Только на бумагах, которые мне запрещено было читать.

– Что в нем могло быть?

– Не знаю. – Он наклонился над ящиком, понюхал солому и выпрямился. – Но то, что было, пахнет так же, как вода в этой чаше. Его сюда не привезли. Его отсюда должны были увезти. Ящик прислали пустым, чтобы наполнить.

На гвозде у полки висела шаль Аграфены Тихоновны, та самая, вязаная, серая, с кистями, которую она носила в любую погоду и называла своей второй кожей. Я сняла ее, и из складок выпал обгоревший клочок бумаги. Почерк наставницы, завиток на букве «р». Уцелело только несколько слов: «...не успеть до новолуния... если С. придет сама, источник ее примет... не отдавать им...»

Кому им, огонь не пощадил.

– Новолуние послезавтра, – сказал Северов, заглянув мне через плечо.

– Вы и лунный календарь наизусть знаете?

– Я знаю все, что указано в графике выездных проверок, – ответил он. – Там есть графа о фазах луны. Никто не знает зачем. Теперь, кажется, начинаю понимать.

Я подошла к чаше. Я не собиралась ее трогать, честное слово. Я просто хотела посмотреть поближе, потому что вода двигалась так красиво, так спокойно, как дышит спящий человек, и метка на моем запястье горела уже не угольком, а звездочкой, и тянула руку вперед, как тянет вниз ведро на веревке, когда его опускают в колодец.

– Госпожа Ворожеева, не надо, – сказал Северов за спиной. – Вы не знаете, что...

Я коснулась воды.

Подвал исчез. Вместо него была темная комната без окон, каменные стены, узкая койка, и на койке сидела Аграфена Тихоновна. Без шали, в одном платье, седые волосы распущены, чего я не видела ни разу в жизни. Она подняла голову, посмотрела прямо на меня, будто видела сквозь стену, сквозь воду и сквозь сорок верст.

– Стеша, – сказала она, и голос был ее, родной, хрипловатый, только очень усталый. – Девочка моя. Ты все-таки открыла. Слушай меня, у меня мало сил, вода держит недолго. Я не в отъезде. Меня забрали. И не верь ревизору. Слышишь? Его прислали не за бюро. Его прислали за тобой.

Я хотела спросить, кто забрал, где она, что мне делать, но комната уже распадалась, стены текли, как мокрая краска, и последнее, что я увидела, была дверь за спиной наставницы. Железная, с глазком. И на ней, так же как на ящике, сургучная печать отдела особого хранения.

Я очнулась на полу. Северов держал меня под плечи, одной рукой придерживая голову, чтобы я не ударилась о камень, и лицо у него было белее, чем у Кочеткова в исподнем.

– Вы упали, – сказал он. – Просто упали, как подкошенная. Я звал вас, а вы не слышали. Что вы видели?

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на мокрые от подвальной сырости волосы, на руку, которая так бережно держала мою голову, будто это была не голова практикантки, которую он завтра закроет, а что-то очень хрупкое и очень ценное.

Его прислали за тобой.

– Ничего, – сказала я. – Темноту. Голова закружилась.

Он не поверил. Я видела это по тому, как дрогнули у него уголки губ. Но спорить не стал, помог мне подняться и отпустил сразу, как только я встала на ноги, будто только что понял, что держал слишком долго.

– Нам нужно выбираться, – сказал он. – Уже за полночь. А у вас, госпожа Ворожеева, до закрытия бюро меньше суток и, кажется, какой-то секрет, которым вы не хотите со мной делиться.

– У вас тоже, – сказала я. – Про человека с совой на трости.

Он замер на ступеньке. Потом кивнул, коротко, как кивают противнику, признавая удачный удар.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда завтра обменяемся.

Кузьмич ждал нас наверху, у жерновов, с пустой бутылочкой в лапах. Шерсть у него стояла дыбом, и от этого он казался вдвое больше.

– Пока вы внизу ковырялись, – проскрипел он, – по огородам один прошел. К городу. В столичном сапоге, с тростью. Постукивал. Я ему вслед муки кинул, да не долетело.

– Куда он шел? – спросил Северов.

– Туда, где у девки ее чайник на вывеске, – сказал Кузьмич и ткнул лапой в сторону Гончарной. – Там свет горит. Я отсюда вижу.

Я выбежала на порог. Над крышами, в той стороне, где стояло бюро, желтым квадратом светилось окно. Окно нашей мастерской. Я точно помнила, что задула свечу перед уходом, потому что Аграфена Тихоновна с детства учила: оставишь огонь в доме с зельями, вернешься на пепелище.