Потоп, лягушки и ревизор

Ревизор из столицы застал меня по локоть в чужом подвале с ведром заколдованных лягушек в одной руке и обломком трубы в другой.

Это был не тот момент, в который хочется, чтобы на пороге появился кто-то важный. Труба над головой хрипела, из щели между кирпичами хлестала вода вперемешку с пеной, а на полу прыгало не меньше двух десятков лягушек размером с чайную чашку, каждая из которых при прыжке произносила короткое ругательство голосом хозяина дома, господина Кочеткова. Видимо, заклинание для прочистки труб, которое я взяла из учебника для второго курса, немного не то восприняло насчет источника засора.

Господин Кочетков стоял у лестницы и наблюдал, как его собственные слова прыгают по полу зеленой лягушачьей массой, и лицо его медленно приобретало оттенок вареной свеклы.

Я услышала стук в дверь наверху, но не успела среагировать: следом раздались шаги, уверенные и тяжелые, будто человек точно знал, куда идет, хотя дом видел впервые.

Мужчина, вошедший в подвал, был высокий, в темном форменном плаще с гербом столичной палаты на груди, и первым делом он посмотрел не на потоп и не на лягушек, а прямо на меня.

– Госпожа Ворожеева, я полагаю, – сказал он тем тоном, каким обычно зачитывают приговор. – Стефания Ворожеева, ученица второй ступени, практикантка бюро бытовой магии. Верно?

– Верно, – отозвалась я, пытаясь незаметно спрятать ведро с лягушками за спину, что было довольно глупо, учитывая, что оно квакало. – А вы, простите...

– Марк Северов. Палата контроля магических практик, отдел выездных проверок.

Он произнес это так, будто эти слова должны были заставить меня упасть в обморок от ужаса. Отчасти сработало: у меня внутри действительно все обмерло, потому что ревизор из палаты контроля означал одно из двух. Либо кто-то донес на бюро, либо в столице решили, что провинциальные лавочки бытовой магии слишком долго жили без присмотра.

– У вас найдется полотенце? – спросила я, потому что ничего умнее в голову не пришло, а вода уже подбиралась к моим ботинкам.

Северов не ответил. Вместо этого он вытащил из-за пазухи маленький прибор, похожий на компас, только вместо стрелки в нем плавал огонек, и поднес его к трубе. Огонек дернулся, заметался, а потом резко вспыхнул синим.

– Интересно, – сказал он тихо, скорее себе, чем мне.

– Что интересно? Что моя прочистка труб превратилась в лягушачий парад? Поверьте, мне тоже интересно, как так вышло.

– Интересно, что обычное бытовое заклинание дало выброс мощности, какой бывает при контакте с чужеродным источником. – Он убрал прибор. – Но сначала, госпожа Ворожеева, я хотел бы увидеть документы бюро. Лицензию наставницы, разрешение на самостоятельную практику для учеников второй ступени и договор с клиентом.

Договора с клиентом, разумеется, не существовало, потому что господин Кочетков просто перехватил меня на рынке и умолял помочь с трубами за пирог с вязигой, и я, дура сердобольная, согласилась.

– Документы в бюро, – сказала я. – Это в десяти минутах отсюда.

– Прекрасно. Тогда предлагаю для начала разобраться с этим, – он кивнул на лягушек, одна из которых как раз громко высказалась о том, что все бабы одинаковые, голосом господина Кочеткова, отчего сам господин Кочетков позеленел не хуже своих амфибий, – а затем пройти в бюро.

Мы разбирались с лягушками почти час. Оказалось, что для обратного превращения нужно, чтобы каждая лягушка произнесла вслух что-то доброе, а поскольку заклинание вытягивало из них именно те слова, которые хозяин говорил в последние сутки, доброго там было немного. Северов, к моему удивлению, не стоял в стороне с видом оскорбленной добродетели, а деловито помогал, ловя особенно прытких лягушек голыми руками и подсказывая нужную формулу разворота, которую, судя по легкости произношения, знал наизусть.

– Вы для ревизора слишком много умеете, – заметила я, вытирая руки о фартук, когда последняя лягушка квакнула что-то про соседского кота и обернулась смущенным господином Кочетковым в исподнем.

– Я начинал полевым практиком, – сухо ответил Северов. – Бумажную работу мне назначили в наказание за характер.

Это было первое, что он сказал за час, что хоть отдаленно напоминало шутку, и я почти улыбнулась, но вовремя вспомнила, что этот человек приехал закрывать бюро моей наставницы, и вернула лицу подобающую суровость.

До бюро мы дошли молча. Оно занимало первый этаж старого дома на улице Гончарной, с вывеской в виде чайника, из носика которого шел нарисованный зеленый дымок, и с окнами, вечно немного запотевшими от испарений зелий. Внутри пахло сушеной полынью и воском, и обычно этот запах меня успокаивал, но сегодня я вошла в бюро с ощущением, что иду на собственные похороны.

– Итак, – сказал Северов, усаживаясь за стол наставницы без приглашения, – где Аграфена Тихоновна?

Вот в этом и была загвоздка.

– В отъезде, – сказала я как можно спокойнее. – По семейным делам.

– Семь дней, госпожа Ворожеева. Мне известно, что она не появлялась в бюро семь дней, потому что именно жалоба на это привела меня в ваш город. Кто-то написал в палату, что практикантка второй ступени принимает клиентов без надзора, а это, если вы не в курсе, статья о нарушении практики третьей категории.

– Кто-то написал, – повторила я и почувствовала, как внутри закипает совсем не благородная злость. – Интересно, кто.

– Аноним, разумеется. – Он посмотрел на меня внимательно, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. – Обычно я бы просто оформил протокол, опечатал бюро до возвращения наставницы и уехал следующим дилижансом. Но кое-что меня останавливает.

– Что же?

Вместо ответа он открыл рабочий журнал, который лежал на столе наставницы, аккуратно перелистал страницы и остановился на развороте примерно недельной давности, за день до исчезновения Аграфены Тихоновны.

– Прочитайте, – сказал он и подвинул журнал ко мне.

Почерк наставницы, торопливый, с характерным завитком на букве "р", гласил:

"Если приедет ревизор из столицы, не пугайся и не спорь. Впусти его, покажи журнал, но ни словом не упоминай про подвал за старой мельницей. Что бы ни случилось, Стеша, метка на твоем запястье должна оставаться под рукавом до тех пор, пока сама не решишь иначе. Я вернусь раньше, чем ты успеешь наделать глупостей. Люблю тебя, прости за загадки."

Я перечитала три раза, и с каждым разом холодело сильнее.

– Какая метка? – спросил Северов, и голос у него был уже не служебный, а какой-то напряженный, личный.

– Понятия не имею, о чем она, – соврала я, машинально потянув рукав чуть ниже, хотя жест этот, конечно, выдал меня с головой.

Дело в том, что метка была. Маленькое родимое пятно на внутренней стороне левого запястья, формой похожее на полумесяц с точкой внутри, я носила его всю жизнь и никогда не придавала значения, потому что наставница на мой вопрос в детстве отмахнулась, сказав, что это просто родинка, каких у ведьм полно.

– Покажите, пожалуйста, запястье, – сказал Северов ровно, но так, что стало ясно: это уже не просьба практиканта к ревизору, а что-то куда более серьезное.

Я протянула руку скорее из упрямства, чем из желания подчиниться, ожидая, что он просто хмыкнет и запишет что-то в протокол. Вместо этого он вытащил тот же прибор с плавающим огоньком, поднес его к моей коже, и огонек, до этого спокойный, метнулся к запястью и вспыхнул тем же синим, что и у трубы в затопленном подвале.

Родимое пятно на моей руке засветилось в ответ. Слабо, едва заметно, но безошибочно.

Северов отдернул прибор, будто обжегся, и посмотрел на меня так, как смотрят не на нарушительницу инструкции, а на что-то одновременно опасное и неожиданно важное.

– Госпожа Ворожеева, – сказал он медленно, – вы понимаете, что источник магического выброса в подвале Кочеткова и источник свечения на вашей руке имеют совершенно одинаковую природу?

– Нет, – честно ответила я. – Я даже не понимаю, что такое природа магического выброса, я учу бытовые заговоры второй ступени, у меня максимум подвиг это прочистка труб, которая, как видите, тоже не удалась.

– А я понимаю еще меньше, чем хотел бы, – признался он, и впервые за все время в его голосе прозвучало что-то похожее на растерянность. – Меня направили сюда с формулировкой "проверить нарушение лицензионного режима". Кто-то в столице знал, что найдет здесь нечто большее, чем незаверенный договор с клиентом, и предпочел не писать об этом прямо.

Он захлопнул журнал, но не убрал руку с обложки, будто боялся, что тот исчезнет вслед за наставницей.

– У вас есть предположения, куда пропала Аграфена Тихоновна? – спросил он.

– Записка про мельницу, – сказала я, чувствуя, как решимость перевешивает страх. – Она просила меня не упоминать про подвал за старой мельницей. Значит, вы должны были спросить именно про него, а не про мою руку.

Северов посмотрел на меня с таким видом, будто я только что сама подписала себе дополнительные неприятности, что, вероятнее всего, было чистой правдой.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Официально я приехал с проверкой лицензии, и по итогу этой проверки бюро подлежит временному закрытию до возвращения ответственного мага. Это я обязан оформить, иначе меня саму отстранят от должности за подлог.

Сердце у меня упало.

– Но, – продолжил он, и я вцепилась в это "но" обеими руками, – протокол я оформлю только завтра к вечеру. У нас есть сутки, чтобы понять, что происходит в подвале за мельницей, прежде чем бюро официально прекратит существование, а вместе с ним, полагаю, и мой шанс выяснить, зачем меня действительно сюда прислали.

– Вы предлагаете мне сотрудничать с ревизором, который завтра меня же и закроет?

– Я предлагаю вам не терять время на возмущение, госпожа Ворожеева, а взять теплую одежду. Судя по показаниям прибора, источник за мельницей активен уже несколько часов, и с каждым часом становится сильнее.

Я посмотрела на свое запястье, где полумесяц с точкой все еще слабо тлел под кожей, будто что-то внутри меня наконец проснулось после долгого сна и не собиралось засыпать обратно.

– Дайте мне пять минут, – сказала я. – Возьму плащ и ключ от заднего хода. Через мельницу быстрее.

Северов кивнул, и на мгновение мне показалось, что в его холодных серых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, будто он не был до конца уверен, что я соглашусь, и очень не хотел идти к мельнице в одиночку.

Уже у двери он обернулся.

– Еще одно, госпожа Ворожеева. В журнале наставницы, тремя страницами раньше, есть запись о поставке из столицы, датированная тем же числом, что и мое официальное назначение на эту проверку. Заказ был оформлен на ваше имя.

Я замерла с рукой на щеколде.

– Я ничего не заказывала из столицы.

– Значит, – сказал Северов, и в голосе его прозвучало нечто среднее между предупреждением и азартом, – кто-то там знал о вас задолго до того, как вы вообще узнали, что вам есть что скрывать.