Четвертая

Утром в столовой при нашем появлении стих звон ложек. Не постепенно, как стихает разговор, когда входит кто-то важный, а разом, будто кто-то невидимый дернул за общую нитку. Двести адептов замерли над кашей и уставились на рога.

– Не обращай внимания, – сказал Мортигар, беря поднос с таким изяществом, словно это был серебряный поднос на королевском приеме, а не мятая жестянка с отбитым краем. – Смертные всегда так смотрят. Через неделю привыкнут.

– У меня нет недели. У меня два дня.

– Тем более не трать их на тех, кто смотрит.

Мы не успели сесть. Из-за центрального стола поднялась Регина Светозарова, а вместе с ней поднялся Буран, ее фамильяр, рысь размером с небольшую лошадь, с кисточками на ушах длиной в мою ладонь и привычкой ложиться поперек прохода, так что всем остальным приходилось перелезать. Буран был единственным фамильяром в академии, которому разрешали ходить в столовую, потому что отец Регины однажды пожертвовал академии новое крыло.

– Воробьева, – сказала Регина, и голос ее разнесся по всей столовой. – Какая встреча. А я думала, ты уже собираешь вещи. Я бы на твоем месте собирала. Ведомость из хозчасти со вчерашнего вечера лежит у декана, мне сказали. С твоей подписью.

– Быстро тебе говорят, – заметила я.

– Мне всегда говорят быстро, – улыбнулась она. – У меня хорошие отношения с людьми.

Буран опустил голову, прижал уши и зашипел на Мортигара, обнажив клыки, от которых у половины первокурсников за соседним столом выпали ложки.

Мортигар посмотрел на рысь. Просто посмотрел, без всякого выражения, тем самым взглядом легкой светской скуки, с которым вышел из круга. Шипение оборвалось на середине. Буран сел. Потом лег. Потом медленно перевернулся на спину, раскинув огромные лапы, и замурлыкал так громко, что задрожали стаканы на ближайшем столе.

По столовой прокатился смешок. Сначала робкий, потом громче. Регина покраснела так, что это было видно даже сквозь пудру.

– Буран, встань, – прошипела она.

Буран не встал. Буран мурлыкал.

– Прошу прощения, – сказал Мортигар, обращаясь к Регине с безупречным полупоклоном. – Он просто очень хорошо воспитан. Узнает старших. Вам бы стоило им гордиться.

Регина схватила рысь за ошейник, дернула и почти выволокла из столовой, а я осталась стоять с подносом в руках под взглядами двухсот человек, которые больше не смотрели на меня как на преступницу. Теперь они смотрели как на ту, у кого демон уложил на спину рысь Светозаровой одним взглядом. Я не знала, лучше это или хуже.

– Ты это нарочно, – сказала я, садясь.

– Разумеется, – ответил Мортигар, пробуя кашу и морщась. – В вашем мире, как и в моем, репутация стоит дороже правды. Сегодня утром твоя репутация выросла вдвое. Правда пока стоит на месте, но это поправимо. А кашу вашу надо запретить отдельным пунктом устава.

Регина догнала меня после первой пары, в пустом коридоре у лестницы на третий этаж. Одна, без рыси. Встала поперек пути, скрестив руки, и Мортигар, шедший в полутора шагах за мной, остановился и сделал вид, что увлечен витражом.

– Я написала один донос, – сказала Регина быстро и тихо, не глядя на демона. – Один, слышишь? Вчера, после экзамена. Про то, что ты призвала демона. Это правда, и я не стыжусь. А про ведомость я узнала от секретаря декана сегодня утром, как все.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что ты сейчас пойдешь к декану и скажешь, что это я все подстроила, – ответила она, и губы у нее дрогнули. – А я не подстраивала. Мне не нужно тебя топить, Воробьева, ты сама прекрасно тонешь. Мне нужно, чтобы меня в это не впутывали. У меня отец в попечительском совете. Если он узнает, что меня допрашивали по делу о демоне, он заберет меня домой и выдаст замуж за сына своего компаньона. Ему давно хочется.

Я смотрела на нее и впервые за три года видела не наглую дочь влиятельных магов, а девушку, которой страшно так же, как мне.

– Ты что-то видела, – сказала я. – Иначе бы не пришла.

Она помолчала.

– Перед экзаменом я стояла в очереди у двери зала, – сказала она наконец. – Ты стояла через три человека от меня, я видела твой затылок. И в то же самое время кто-то в твоей форме, с твоими волосами, стоял у стола с ингредиентами. Спиной ко мне. Я подумала, что мне показалось. А потом ты вышла в круг и перепутала банки, и я решила, что это просто ты, и что тебе везет на глупости.

– Ты скажешь это совету?

– Нет, – отрезала Регина. – Я сказала это тебе. Совету я скажу, что ничего не видела, потому что так и есть: я видела спину. А спиной, Воробьева, ты не очень отличаешься от половины курса.

Она развернулась и ушла, стуча каблуками, и уже у поворота обернулась.

– И пусть он больше не трогает Бурана, – бросила она. – Бедное животное все утро лежит на спине и не может понять, кто оно теперь.

Архив академии занимал всю западную башню, от подвала до чердака, и заведовала им Серафима Карловна, женщина без возраста, с седой косой, уложенной короной, и голосом, от которого за стеллажами замолкали даже мыши. Она пропустила нас без вопросов, только внимательно посмотрела на Мортигара поверх пенсне.

– Демонам руками ничего не трогать, – сказала она. – Все, что вам нужно, я подам сама.

– Личные дела трех адепток, – сказала я. – Таисии Громовой с четвертого курса, Златы с травничества и еще одной, с боевого факультета. Все переведены в столицу за последние два года.

Серафима Карловна ушла в глубину стеллажей и вернулась через четверть часа с пустыми руками и таким лицом, будто лично у нее украли кошелек.

– Дел нет, – сказала она. – Папки стоят на месте. Пустые. Внутри по одному листу, заявление о переводе, и все. Ни оценок, ни медицинских карт, ни ведомостей. Их выпотрошили, милая моя. Аккуратно, как рыбу.

– Разве так можно? – спросила я. – Без вашего ведома?

– Нельзя, – сказала Серафима Карловна. – Сорок лет я здесь, и сорок лет из моего архива не пропадало ни листа. Я думала, у меня от старости глаза слабеют, раз не заметила. А теперь вижу, что глаза тут ни при чем. Тот, кто это сделал, ходил здесь как хозяин. И я его пускала, как хозяина.

– Кто брал? – спросил Мортигар.

Архивариус открыла толстую книгу учета у себя на конторке и повела пальцем по строчкам. Палец остановился, и она поджала губы.

– Все три папки выдавались один раз, в конце весны. И вернулись в тот же день. Расписался ректор. Лично. Он у нас редко бывает, все больше в столице, но здесь его рука, я ее знаю.

– Ректор, – повторила я. – Ланской?

– Аркадий Всеволодович, – кивнула она. – Он возвращается завтра, кстати. Совет без него не собирают. А что вам до него, милая?

Я не ответила, потому что Мортигар вдруг перестал дышать. То есть он, наверное, вообще дышал только из вежливости, но сейчас он замер так, как замирают звери перед прыжком, и узор на его запястье налился темным, почти черным цветом. Мой ответил ему жаром, будто кто-то приложил к коже горячую ложку.

– Что? – спросила я шепотом, когда мы вышли на лестницу.

– Эта подпись, – сказал он медленно. – Я ее знаю. Не буквы, а то, что за ними. Тот же след, что в чернилах ведомости. Тот же, что в экзаменационном зале. Варвара, я должен тебе кое-что сказать, и тебе это не понравится.

– Мне уже третий день ничего не нравится. Говори.

Он посмотрел на меня, и светской скуки в его лице не осталось ни капли.

– Я пришел не случайно, – сказал он. – Кривая линия пропускает то, что оказывается рядом. Рядом был не я. Меня позвали. По имени. По настоящему имени, которого не знают даже в моем мире больше трех существ. Я пошел на зов, потому что голос был знакомым, и оказался в твоем круге. А теперь я чувствую тот же голос в подписи вашего ректора.

– Ты хочешь сказать, что ректор вызвал тебя моими руками?

– Я хочу сказать, что кто-то очень хотел, чтобы я оказался здесь, привязанный к тебе, а не к нему, – ответил Мортигар. – И что три девушки до тебя, вероятно, тоже кого-то вызывали чужими руками. И все три пропали, прежде чем успели понять, кого именно.

Вечером мы сидели в комнате с Люсей и писали объяснительную для совета. Люся писала, потому что у нее был красивый почерк, я диктовала, Мортигар поправлял стиль и дважды заставил вычеркнуть слово «нечаянно», потому что оно, по его словам, звучит как признание вины у лиц младше двенадцати лет.

Когда Люся ушла умываться, я села на подоконник, и Мортигар встал рядом, глядя на темный двор.

– Декан сказал про утилизацию связи любым доступным способом, – сказала я. – Ты вчера пошутил про это. Скажи честно, что это значит.

Он долго молчал, и это молчание было хуже любого ответа.

– Связь можно разорвать с двух концов, – сказал он наконец. – Если бы я был слабее тебя, служба безопасности разорвала бы ее с моего конца, и я вернулся бы домой с больной головой. Но я сильнее. Значит, рвать будут с твоего. Смертный конец рвется вместе со смертным.

– То есть меня.

– То есть тебя, – сказал он просто. – Поэтому я и не хочу, чтобы до этого дошло, Варвара. Не из врожденной симпатии к неудачникам. У меня, знаешь ли, еще не было носителя связи, который бы смеялся над коровой.

Я хотела ответить что-нибудь колкое, но не нашла слов. Он стоял совсем близко, ближе полутора шагов, и я вдруг поняла, что уже не проверяю поводок, а просто не отхожу.

Крик раздался в половине одиннадцатого. Пронзительный, женский, со стороны лестницы на наш этаж, и сразу за ним грохот, будто уронили что-то тяжелое, и звериный вой, тонкий, жалобный, совсем не похожий на рык.

Мы выбежали в коридор, Мортигар первым, я на полтора шага сзади. В конце коридора, у лестницы, лежала Регина Светозарова. Лицом вниз, в ночной рубашке, с разметавшимися по полу волосами. Рядом с ней сидел котенок. Серый, пушистый, с кисточками на ушах, размером с мою ладонь. Он жался к ее плечу и тонко, отчаянно мяукал.

– Буран? – выдохнула я.

Мортигар опустился на одно колено и перевернул Регину на спину. Она дышала. Лицо было белым, как мел, губы синими, а на левом запястье, там, где у нас с ним вились узоры, горела свежая спираль. Тонкая, темная, точно такая же, как наши.

Регина открыла глаза. Увидела меня, и зрачки у нее расширились.

– Это была ты, – прошептала она. – Нет. Не ты. Она. С твоим лицом. С желтыми глазами. Она сказала... она сказала передать тебе...

– Что? – я наклонилась к ней. – Что она сказала?

– Что ты четвертая, – выдохнула Регина. – А я просто... чтобы ты поняла... что она не шутит.

И потеряла сознание. Котенок ткнулся мокрым носом в ее раскрытую ладонь и замолчал, будто понял, что звать больше некого.

По лестнице уже бежали. Комендантша в ночном чепце, двое старшекурсниц со свечами, а за ними, тяжело дыша, с посохом наперевес, декан Верещагин. Он остановился на верхней ступени и увидел все сразу: Регину на полу, котенка, демона на коленях над ней и меня рядом, с горящим узором на запястье.

Лицо его стало каменным.

– Совет собирается завтра в девять утра, – сказал он очень тихо, так тихо, что замолчали даже старшекурсницы. – Ректор прибывает ночным дилижансом. Госпожа Воробьева, до утра вы не покидаете свою комнату. А ваш... спутник, – он посмотрел на Мортигара, – будет стоять за дверью под охраной.

– В пятнадцати шагах, – сказал Мортигар, не поднимаясь с колен. – Не дальше. Иначе завтра на совет придет только половина нас.