Пятнадцать шагов и ни шагом больше

Выяснилось это самым унизительным способом из возможных.

Я встала со скамьи, сказала демону, что мне нужно подышать, и пошла к выходу из экзаменационного зала с достоинством человека, у которого жизнь рушится, но осанка пока держится. На пятнадцатом шаге меня дернуло назад за запястье так, будто к нему привязали ломовую лошадь, и я села на пол. Прямо на меловую пыль, в парадной форме, на глазах у демона девятого круга.

– Любопытно, – сказал Мортигар, разглядывая собственное запястье, которое тоже заметно дернулось. – Поводок. Очень короткий. Я бы на твоем месте не делал резких движений, Воробьева, иначе в следующий раз мы оба окажемся на полу, а я в этом костюме на пол не сажусь из принципа.

– Варвара, – сказала я снизу. – Если уж ты теперь привязан ко мне, можешь звать меня по имени. Воробьевой меня зовет декан, когда хочет отчислить.

– Варвара, – повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Звучит как имя человека, который однажды перепутает корни. Очень тебе идет.

Он подал мне руку. Рука была теплой, почти горячей, и я поднялась, стараясь не думать о том, что держусь за демона, который пять минут назад мирно занимался своими делами в родном измерении.

– Значит, пятнадцать шагов, – сказала я. – А спать мне как?

– Полагаю, в пятнадцати шагах от меня, – ответил он с безмятежностью, от которой хотелось кинуть в него учебником. – Либо ближе. Я не настаиваю.

По дороге к башне нам пришлось пройти мимо лазарета, и из приоткрытой двери донесся слабый, но вполне узнаваемый голос профессора Кожемякина:

– Воробьева! Зайдите. И это... тоже пусть зайдет. Только медленно.

Профессор лежал на койке у окна с мокрым полотенцем на лбу и выглядел так, будто пробежал до лазарета от самого экзаменационного зала, что, в общем, было правдой. Увидев Мортигара, он натянул одеяло до подбородка.

– Я хочу, чтобы вы знали, Воробьева, – сказал он, не сводя глаз с рогов, – что я не считаю вас преступницей. Дурой, возможно. Но не преступницей.

– Спасибо, профессор, – сказала я совершенно искренне.

– Я проверял ваш круг перед ритуалом, – продолжил он. – Лично. Угломером. Как проверяю у всех, потому что третий курс рисует звезды так, будто их учили рисовать куры. Ваш был ровным. Северная линия стояла точно на север, я еще поставил вам в уме плюс за аккуратность.

Мортигар, до этого со скучающим видом разглядывавший склянки на полке, медленно повернулся.

– А когда я вышел из круга, северная линия была смещена на пять градусов, – сказал он. – Я это видел. И это единственное, что позволило мне пройти.

– Значит, ее сместили во время ритуала, – сказала я. – Пока я смотрела в книгу и отмеряла корень.

– Или пока все смотрели на вас, – сказал Кожемякин и закрыл глаза, будто одна эта мысль отняла у него последние силы. – В зале было девяносто человек, Воробьева. Любой из них мог стереть мел носком туфли. Я скажу это совету. Но вы должны понимать, что мое слово против подписи и печати немного весит. Меня тут все считают трусом.

– Вы не трус, профессор. Вы очень быстро бегаете.

– Идите уже, – простонал он. – И уведите его. У меня от рогов давление.

Общежитие адепток располагалось в южной башне, и вход туда мужчинам после восьми вечера был запрещен уставом, комендантшей Зинаидой Павловной и, по слухам, лично основателем академии, чей портрет висел в холле с выражением вечного неодобрения. Было без четверти девять.

Зинаида Павловна встала из-за своей конторки, как встает крепостная стена. Невысокая, круглая, в вязаной шали, она шестнадцать лет не пропускала в башню ни одного мужчину, включая водопроводчика, который однажды полез чинить трубу через окно и был снят с карниза метлой.

– Воробьева, – сказала она, глядя поверх очков на рога. – Это что такое?

– Это последствия экзамена, Зинаида Павловна.

– Последствия пусть ночуют в мужском корпусе.

– Не могут, – сказала я. – Мы связаны. Если он отойдет от меня дальше пятнадцати шагов, нас обоих роняет. Проверено.

– Меня это не касается, – отрезала комендантша. – Устав. Пункт четырнадцатый. Посторонним мужчинам вход в женскую башню после двадцати часов воспрещен.

Мортигар сделал шаг вперед и поклонился ей так, как, наверное, кланялись королевам в тех местах, где королев еще уважали.

– Сударыня, – сказал он. – Позвольте заметить, что устав ваш составлен безупречно, и я склоняюсь перед его мудростью. Однако пункт четырнадцатый говорит о посторонних мужчинах. Я не мужчина, я демон, и никакой закон вашей академии не приравнивает одно к другому, я проверил, пока мы шли по лестнице, на стене висит полный текст. И я не посторонний, потому что привязан к вашей воспитаннице крепче, чем ее собственная тень. Следовательно, пункт четырнадцатый ко мне неприменим. Зато применим пункт девятый, об ответственности коменданта за безопасность адепток. Если вы меня не пустите, ваша адептка будет ночевать на крыльце, в пятнадцати шагах от меня, в октябре. Полагаю, вам бы этого не хотелось.

Зинаида Павловна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на портрет основателя, будто ждала от него подсказки. Основатель молчал.

– Чтобы на глаза мне не попадался, – сказала она наконец и села обратно за конторку. – И чтобы рога не царапали косяки. Косяки новые.

– Вы необыкновенная женщина, – сообщил ей Мортигар.

– Иди уже, – буркнула комендантша, и я могла бы поклясться, что она покраснела.

Моя соседка по комнате Люся Зайцева, увидев на пороге демона, уронила чайник. Чайник был медный и выдержал. Люся, к ее чести, тоже: побелела, села на кровать, потом встала и спросила, пьет ли он чай с мятой или без.

– Без, – сказал Мортигар, оглядывая нашу комнату так, как ревизор оглядывает дурно проведенную бухгалтерию. – И если позволите, я заварю сам. Судя по запаху, у вас в заварке больше пыли, чем листа.

– Она из деревни, – обиженно сказала Люся. – Мама собирала.

– Ваша мама собирала ее вместе с дорогой, – ответил демон, но заварку взял и через пять минут налил нам по чашке чего-то темного и душистого, от чего у меня впервые за вечер перестали трястись руки.

Мы сидели на полу втроем, потому что стульев было два, а сесть на мою кровать Мортигар отказался с таким видом, будто ему предложили сесть на ежа.

– А это правда, про пропавших? – спросила Люся шепотом, будто в комнате был кто-то еще, кроме демона. – Ну, что ты декану сказал. Нам говорили, что Таисия Громова с четвертого курса перевелась в столичную академию. В прошлом году, весной. Она даже вещи не забрала, их потом комендантша в кладовку снесла. Я еще подумала, странно. Кто ж переводится без вещей.

– А еще кто-нибудь переводился? – спросил Мортигар.

Люся подумала, загибая пальцы.

– Злата с травничества. Два года назад. И еще одна, я ее не знала, с боевого. Их всех объявляли на утренней линейке, что перевелись. Декан объявлял. Такой был грустный, все думали, жалеет, что лучшие уходят.

– Может, и жалел, – сказал Мортигар задумчиво. – Люди иногда очень искренне жалеют о том, что сами же и спрятали.

– Если кто-то подменил банки, – сказала я, – то это сделали до экзамена. Корни хранятся в хозяйственной части, их выдают по ведомости под подпись. Кто-то должен был расписаться.

– Разумно, – кивнул Мортигар. – Ведомость у кого?

– У Пантелеймона Ильича. Он завхоз. Он меня любит, я ему пироги с капустой ношу, у меня бабушка печет и присылает посылками.

– Тогда пойдем к нему сейчас, пока он не узнал, что ты призвала демона, и не разлюбил.

Хозяйственная часть была в подвале главного корпуса, и чтобы попасть туда из женской башни, нужно было пройти мимо Зинаиды Павловны, через двор и мимо ночного сторожа. С комендантшей Мортигар раскланялся еще раз, и она махнула на нас рукой, не поднимая глаз от вязания. Сторож спал. Двор был пуст, только в окнах преподавательского крыла горел свет, и мне показалось, что в одном из них мелькнул силуэт декана Верещагина, который смотрел вниз, на нас.

– Почему ты так держишься за эту академию? – спросил Мортигар, пока мы шли через двор, ровно в полутора шагах друг от друга, чтобы не проверять поводок лишний раз. – Декан смотрит на тебя, как на пятно на скатерти. Соперница мечтает тебя съесть. Стипендия, насколько я понял, размером с мою запонку.

– Потому что у нас в деревне никто никогда не учился дальше приходской школы, – сказала я. – А бабушка продала корову, чтобы купить мне форму на первый курс. Если меня отчислят, ей придется объяснять соседям, зачем она продала корову.

Он помолчал.

– Корова, – повторил он наконец таким тоном, будто это было самое серьезное, что он слышал за вечер. – Хорошо. Ради коровы стоит постараться.

И я, к своему ужасу, рассмеялась.

Пантелеймон Ильич сидел за столом среди бочек, мешков и полок с баночками, пил из блюдца и читал газету двухнедельной давности. Увидев меня, он расплылся в улыбке, увидев Мортигара, поперхнулся.

– Батюшки, – сказал он. – Варенька, это что ж за фамильяр такой, с рогами?

– Это не фамильяр, Пантелеймон Ильич. Это ошибка.

– Это очень вежливая ошибка, – добавил Мортигар и поклонился. – Мы хотели бы взглянуть на вашу ведомость выдачи.

Завхоз долго хмыкал, но ведомость достал, толстую книгу в кожаном переплете, засаленную на углах. Я перелистала ее до вчерашнего числа, провела пальцем по строчкам и остановилась.

«Корень покорности, одна банка. Корень подчинения бездны, одна банка. В экзаменационный зал Северного Крыла, для практического испытания третьего курса».

И подпись. Моя подпись. С тем самым хвостиком у буквы «в», который я рисовала с первого класса, потому что учительница однажды сказала, что он похож на птичку, и мне это понравилось.

– Я этого не подписывала, – сказала я, и голос у меня получился совсем тонкий.

– Как не подписывала? – удивился Пантелеймон Ильич. – Ты ж сама вчера приходила, Варенька. В девятом часу вечера. Я еще удивился, что ты в перчатках, а ты сказала, что руки обожгла на зельеварении. И пирога не принесла, я еще подумал, обиделась, что ли, на старика.

В подвале стало очень тихо. Где-то в глубине капала вода.

– Вчера в девятом часу вечера, – сказала я медленно, – я сидела в библиотеке. Одна. Готовилась к экзамену.

– Кто-нибудь тебя там видел? – спросил Мортигар.

Я подумала. Библиотекарь ушел в восемь. В читальном зале, кроме меня, не было ни души, я еще порадовалась, что никто не мешает.

– Никто, – сказала я.

Мортигар наклонился над ведомостью, почти коснувшись страницы носом, и втянул воздух. Лицо его изменилось. Светская скука ушла, как вода в песок, и под ней оказалось что-то острое, настороженное, звериное.

– Чернила, – сказал он тихо. – В чернилах тот же след, что в экзаменационном зале. Старый, почти выветрившийся. Тот, кто это писал, держал перо рукой, которая уже была связана. Как наши с тобой.

– Значит, кто-то из тех трех пропавших?

– Или кто-то, кто их связал, – ответил он. – А теперь представь, Варвара, что завтра эту ведомость открывает совет академии. Подпись твоя. Завхоз своими глазами видел тебя в девятом часу. В библиотеке ты была одна. Кто, по-твоему, поверит в перепутанные банки?

Я не ответила. Пантелеймон Ильич переводил испуганный взгляд с меня на демона и обратно, прижимая к груди блюдце, будто оно могло его защитить.

– Варенька, – сказал он дрожащим голосом, – а кого ж тогда я вчера видел? Она ж вылитая ты была. И волосы твои, и голос. Только глаза... я еще подумал, не выспалась. Глаза были не твои. Желтые какие-то. Как у него.

И он кивнул на Мортигара.