Глава 6. Синяя крыша

Стрелка поворотника мигнула и не погасла. Глеб ехал на второй передаче, слишком медленно для проспекта и слишком быстро для того, чтобы думать, и жёлтые точки в зеркале держались ровно на том расстоянии, с которого нельзя разглядеть номер.

Телефон в держателе погас. Вера не перезвонила — она никогда не перезванивала дважды, у неё было это правило, и он его уважал, как уважают чужие замки. Через минуту телефон дёрнулся, и на экране вылезло короткое, без знаков препинания: «не приезжай сегодня позвоню утром». Он прочитал два раза. На третьем между словами проступило то, чего там не было написано: «я не хочу тебя видеть, но я тебя не бросаю».

— Вы ей не звоните, — сказал Костя. — Пока я тут, вы будете врать. Это не от вас зависит.

— Я не вру.

— Вы врёте красиво, — мальчик смотрел прямо перед собой, на мокрое стекло, по которому ползли чужие огни. — Как взрослые, которые думают, что если соврать тихо, то это уже не совсем вранье, а так, чтобы человека не расстраивать.

Глеб ничего не ответил. В зеркале дальнего вида, в самом его низу, две жёлтые точки подобрались ближе, будто услышали.

Рация ожила на полуслове, как обычно: база включалась не тогда, когда ей надо, а тогда, когда у неё было настроение.

— Четырнадцатый, — сказал Лёня. — Четырнадцатый, ты чего крадёшься по Полевой, как будто у тебя в кузове пианино?

— Везу, — сказал Глеб.

— Что везёшь?

Он посмотрел направо. Мальчик сидел, пристёгнутый ремнём — ремень был защёлкнут, но лежал на сиденье пустой, будто Костя пристегнул его на себе и потом вышел, а ремень остался помнить.

— Пустой выезд, — сказал Глеб. — Проверял точку на Заречной.

Лёня зашуршал бумагами, защёлкал мышью. Глеб знал эти звуки наизусть: он слышал их восемь лет, и по ним можно было определять время суток вернее, чем по часам. В начале смены Лёня листал журнал, к трём ночи начинал щёлкать мышью в пасьянс, к пяти снова листал.

— Заречная, двенадцать, — сказал Лёня совсем другим голосом. — «Москвич», синяя крыша, стоит с июля. Заявка от жильцов, третья по счёту. Ты как раз рядом. Бери.

Глеб сбросил газ. Эвакуатор пошёл тише, мотор заворчал обиженно, и в этой тишине стало слышно, как мальчик выдохнул.

— Видите, — сказал Костя. — Они тоже хотят её увезти. Им тоже надо.

— Кому — им?

— Тем, кто заявки пишет. — Мальчик пожал плечами в куртке, которая была ему велика на два размера. — Я не знаю, как их зовут. Я знаю только, что они меня всё время переставляют. Как мебель.

Глеб взял карточку допуска из кармана куртки. Пластик был тёплый, затёртый по углам, с облезшей полосой, на которой когда-то читалась его фамилия. Он вставил её в терминал на панели — маленькая серая коробка с узкой щелью, похожая на старый кассовый аппарат, — и терминал проглотил карточку с тем самым звуком, от которого у Глеба всегда сводило челюсти.

На экране загорелось: «Смена 8-я, борт 14, водитель Ремизов Г. А. На борту: 1».

Через секунду цифра мигнула и стала «2».

Глеб смотрел на неё, пока она не погасла.

— Это оно и есть, — сказал Костя без всякого торжества. — Они меня не видят. Они меня считают.

Михалыч, когда брал его на работу, объяснял это иначе. Он сидел тогда в вагончике на Полевой, пил чай из термоса и говорил, не поднимая глаз от бумаг: «Работа простая, Глеб. Машину читаешь, человека не ищешь. Машина тебе всё расскажет: как человек ушёл, куда пошёл, вернётся или нет. А человек — не твоё дело. Человека искать — это другая профессия, и платят за неё не нам».

— А если найдёшь? — спросил тогда Глеб, потому что был молодой и глупый.

Михалыч поднял глаза.

— Тогда заплатишь, — сказал он. — Первый раз — деньгами. Второй раз — чем скажут.

Глеб заплатил дважды. В первый год он нашёл женщину, которая спала в «шестёрке» на Заводской, привёз ей одеяло и чай, и через неделю она умерла в больнице, а ему выписали штраф и объяснили, что он «нарушил процедуру». Во второй раз он заплатил в марте, и до сих пор не понимал, чем именно.

— Дядя Глеб, — сказал мальчик. — Поворот.

Он и правда чуть не проехал. Свернул на Заречную, и фары выхватили из темноты ряд старых пятиэтажек, тополя, мокрый асфальт, детскую площадку с качелями без сидений. Жёлтые точки за спиной свернули следом, не отставая ни на метр.

Глеб остановился у второго подъезда, включил аварийку и только теперь позволил себе обернуться по-настоящему.

Двор был пуст.

Никакой «девятки», никаких фар, никакого пятна света на асфальте. Только его собственные стоп-сигналы красили лужу в красный, и в этой луже дрожало что-то ещё, маленькое и жёлтое, как отражение далёкого окна.

— Не смотрите, — сказал Костя. — Они так и ходят. Пока вы на них смотрите, они близко. Отвернётесь — они уже не там.

— Ты их боишься?

— Я их не боюсь, — сказал мальчик. — Я их знаю. Это хуже.

Глеб вышел из кабины. Ночь была мокрая, пахло мокрым тополем и мусорными баками, и где-то на пятом этаже работал телевизор — синие всполохи в чужом окне, беззвучные, как аквариум.

«Москвич» стоял под тополем, уткнувшись носом в забор из сетки. Синяя крыша была заметна сразу: её красили кистью, и краска легла неровно, полосами, местами уже пошла пузырями. Кто-то очень старался, но не умел. Заднее колесо было приспущено, дворники подняты, а на лобовом стекле, под одним из них, белел сложенный вчетверо лист.

Глеб надел перчатки и подошёл.

Это был рисунок. Детский, восковыми мелками, на половине альбомного листа: дом с трубой, солнце в углу, машина — синяя сверху и красная снизу, — а в машине две фигурки, большая и маленькая. Под большой было подписано печатными буквами «ПАПА», под маленькой — «Я». Сверху кто-то, уже другой рукой, взрослой, дописал шариковой ручкой: «Костик, я вернусь в четверг. Не открывай никому».

Глеб обернулся. Мальчик стоял рядом, руки в карманах, и смотрел на рисунок так, как смотрят на свою фотографию из другой жизни.

— Четверг был когда? — спросил Глеб.

— В марте, — сказал Костя.

— А потом?

— Потом был другой четверг.

Замок поддался с третьего раза. Глеб открыл дверь, и из машины вышел воздух — не сырой, не затхлый, а тёплый, жилой, как из комнаты, где только что выключили лампу. Внутри пахло бензином, сухарями и совсем слабо — женскими духами, которые выветрились настолько, что остался только их скелет.

На заднем сиденье лежал плед, сложенный вдвое. Рядом — детское кресло, прикрученное ремнём так аккуратно, что сразу было видно: прикручивал взрослый, который делал это много раз и каждый раз проверял. В подстаканнике стоял термос. В кармане двери — фонарик, книга без обложки и стеклянная банка с монетами, наполовину полная.

— Он собирал, — сказал Костя. — На аккумулятор. Чтобы радио работало, когда мотор не заводится.

Глеб сел в водительское кресло. Оно было продавлено под другого человека — узкого, с тяжёлой правой ногой, который сидел близко к рулю. На панели, под козырьком, кто-то вырезал ножом маленькую собаку — неумело, но с любовью, и потом закрасил ей язык красным лаком.

Мальчик сел рядом. И в ту же секунду плафон над зеркалом загорелся сам — мягким жёлтым светом, как будто кто-то щёлкнул выключателем, — и Глеб увидел, что Костя больше не просвечивает. Куртка стала курткой, а не серым пятном. Лицо стало лицом. На щеке был след от подушки, а на воротнике — катышки, и это было почему-то хуже всего.

— Отца звали Юра, — сказал Костя. — Он крыши крыл. Кровельщик. Он говорил: если крыша синяя, то изнутри кажется, что едешь по небу. Он всё хотел залезть и посмотреть. — Мальчик провёл ладонью по панели. — Он её сам покрасил. В августе. А в марте ушёл и не пришёл.

— Куда ушёл?

— За деньгами, — сказал Костя. — Так сказал. Объект сдал, деньги должны были отдать в пятницу. Он сказал: сиди, я быстро, я на той стороне, у меня человек. — Он помолчал. — Он всегда так говорил. «У меня человек». А потом шёл и стоял у ларька с мужиками.

Глеб смотрел на банку с монетами. В ней было рублей двести, может, триста, если считать по-старому.

— А мама?

— Мама в Твери, — сказал мальчик. — У неё другая семья. Она приезжала в позапрошлом году, мы ели мороженое у метро. Она сказала: ты уже большой. Я сказал: ага.

Свет в плафоне дрогнул.

— Я не хочу, чтобы вы думали, что я тут живу, потому что мне нравится, — сказал Костя. — Мне не нравится. Тут холодно и пахнет. Просто пока машина стоит, я никуда не могу. Я к ней привязан. — Он поискал слово, и нашёл не то, что искал, но лучше: — Как будто я в ней забыт.

— А если её увезти?

— Тогда я выйду, — сказал мальчик. — Или не выйду. Я не знаю точно. Мне ещё никто не показывал, как это бывает.

Снаружи скрипнула дверь подъезда. Глеб обернулся: по ступенькам спускалась старуха в мужском ватнике, с фонариком в одной руке и с собакой на поводке в другой. Собака была мелкая, лохматая и тянула в сторону «Москвича» так целеустремлённо, будто у неё там было дело.

— А ну! — крикнула старуха издалека. — А ну отойди от машины! Я милицию вызову, вот тебе крест!

Глеб шагнул навстречу, поднимая руки.

— Зинаида Павловна, — сказал он. — Я по заявке. Эвакуатор. Из жильцов вызывали.

Старуха остановилась. Фонарик упёрся ему в грудь, потом в лицо, потом опять в грудь.

— Из жильцов, — сказала она с презрением. — Из жильцов. Это Васька с третьего, что ли, накапал? Ему машина мешает, видите ли. Он в неё на велосипеде въехал, а машина виновата.

— Мне сказали, заявка третья.

— Третья, — согласилась старуха. — Третья. Только ты, милый, сюда не первый раз приезжаешь. — Она подняла фонарик выше. — Я тебя помню. Ты в марте приезжал. Ты тогда не машину смотреть приезжал, ты мальчика искал.

Глеб почувствовал, как холод поднимается от ладоней вверх, к плечам.

— Я тут впервые, — сказал он.

— Впервые, — сказала она. — Ну да. А я старая, я всё путаю. — Она дёрнула поводок, собака села. — Юрка-то, хозяин, — кровельщик был. Хороший мужик, когда не пил. Костика приводил, тот у него в машине сидел часами, ждал. Я ему, бывало, бутерброд выносила. — Она посмотрела мимо Глеба, на «Москвич», и лицо у неё сделалось не злым, а усталым. — А потом Юрку нашли. В феврале. Под мостом. Он упал, что ли. Не знаю. Не говорят. А Костика — Костика забрали.

— Кто забрал?

— Да откуда я знаю, кто, — сказала старуха. — Приехали, забрали. В интернат, я думаю. Я в опеку звонила, мне сказали: не ваше дело, бабушка. — Она снова подняла фонарик, теперь на Глеба, и держала долго, как будто читала. — А ты знаешь, что странно? Ты тогда уехал с ним. Я видела. Я в окне стояла. Ты его посадил и уехал. И вернулся один.

— Я не был здесь в марте.

— Ну конечно, — сказала Зинаида Павловна. — Ты и чай у меня не пил. Ты и сказал тогда: «Я его не нашёл». Только ты сказал это не мне. Ты сказал это по телефону. Стоял вон там, у качелей, и говорил: «Я один, я один, ничего я не нашёл».

Собака заскулила и попятилась к подъезду, поджимая хвост.

Старуха посмотрела на неё, потом на «Москвич», потом опять на Глеба, и в глазах у неё появилось то, чего там до сих пор не было, — страх, очень старый, очень домашний, какой бывает у людей, которые всю жизнь прожили в одном доме и знают, откуда в нём тянет.

— Ты вот что, — сказала она тише. — Ты её не трогай. Ты уезжай. Потому что Васька с третьего — дурак, а ты хуже дурака. Ты приезжаешь, и потом в доме ночью кто-то ходит по лестнице. — Она перекрестилась коротко, будто сплюнула. — В марте ходил. И сейчас будет.

Она ушла, утаскивая собаку. Дверь подъезда хлопнула, лампа над ней погасла через минуту, как всегда в старых домах, и двор снова стал чёрным.

Рация в кабине зашипела.

— Четырнадцатый, — сказал Лёня. — Ты на месте? Заявка подтверждена, приоритет. Забирай, у меня очередь.

Глеб вернулся к эвакуатору и вставил карточку. Терминал зажевал её, подумал и выплюнул обратно вместе с узкой полоской бумаги. На полоске было напечатано: «Заявка 4417. Объект: Москвич-412, синяя крыша. Эвакуировать в 03:40. Водитель: борт 14. Пассажиров на борту: 2».

— Скажи им, что не будешь, — тихо сказал Костя. Он стоял у двери кабины и не поднимался. — Скажите: ошибка. Скажите: машина не моя.

— Тогда они пришлют другого, — сказал Глеб. — И он её заберёт. И тебя.

— Другой не заберёт, — сказал мальчик. — Другой не увидит меня. Другой просто увезёт железо. А вы видите. — Он поднял глаза. — Я поэтому вас и выбрал. Я вас давно выбрал. Ещё в марте.

Глеб стоял с карточкой в руке, и карточка была тёплая, и это было хуже всего остального.

— Лёня, — сказал он в рацию. — Заявку 4417 не беру.

Тишина была длинной. Такой длинной, что в ней успел проехать трамвай где-то за домами и снова стало тихо.

— Повтори, — сказал Лёня, и голос у него был уже не Лёнин. Ровный, вежливый, будто читающий с листа. — Борт четырнадцать, заявка четыреста сорок один — семь. Объект стоит с июля. Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю.

— Ты платил дважды, — said the voice. — Первый раз — деньгами. Второй раз — в марте. Хочешь третий?

— Сколько?

— Не деньгами, — сказал голос. — Пассажиром.

Глеб посмотрел на мальчика. Мальчик смотрел на него.

— Тогда я уволюсь, — сказал Глеб.

— У тебя контракт, — сказал голос. — И карточка. И ты уже на борту.

В этот момент в дальнем конце двора, там, где арка выходила на улицу, вспыхнули фары. Не жёлтые — белые, автомобильные, злые. Такси въехало в арку, притормозило и встало, не заглушая мотора.

Дверь открылась.

Вера вышла в своём пальто, в котором ходила на ночную смену, с сумкой на плече, и от неё действительно пахло горячим хлебом, даже отсюда, через двор, через двадцать метров мокрого асфальта. Она не побежала. Она пошла, ровно, как ходят люди, которые давно решили и уже не боятся.

Глеб шагнул ей навстречу и остановился, потому что она не смотрела на него.

Она смотрела на кабину эвакуатора. На пассажирское сиденье, где ремень был защёлкнут вокруг пустоты, а плафон горел жёлтым, хотя дверь была закрыта и мотор заглушен.

— Ты сказал, что один, — сказала Вера очень спокойно.

— Я один.

— Тогда почему ремень застёгнут?

Глеб обернулся.

Сиденье было пустым. Совершенно пустым — он видел это так же ясно, как видел собственные руки. Ремень лежал, натянутый на невидимой груди, и медленно, будто кто-то дышал, поднимался и опускался.

А потом в глубине двора, за спиной Веры, мягко, в такт, вспыхнули две жёлтые точки.

— Глеб, — сказала Вера, и голос у неё всё-таки дрогнул. — Отойди от машины.

— Вера…

— Отойди от машины, — повторила она. — Ты стоишь в ней. Ты сам в ней стоишь, посмотри на свои ноги.

Он посмотрел вниз. Его ботинки стояли на асфальте. Но тень от его ботинок лежала не под ним, а в полуметре в стороне — на пороге «Москвича», как будто он уже сделал шаг, которого не помнил.

И в наступившей тишине, очень отчётливо, из открытой двери синей машины прозвучал детский голос — не жалобный, а деловитый, каким говорят дети, когда им наконец-то разрешили помочь:

— Здравствуйте, Вера Андреевна.

Вера закрыла глаза. Медленно, как закрывают дверцу шкафа, за которой что-то упало.

— Здравствуй, Костя, — сказала она.