Глава 2. К-7

Глеб сидел в «Ниве», пока стрелка часов на приборке не переползла на четверть часа вперед, и все это время смотрел не на планшет, а на лобовое, будто там, за мокрым стеклом, могло что-то измениться. Не изменилось. Дождь шел ровно, без порывов, как по расписанию, и капли на стекле бежали вниз одинаковыми линиями, а в них дробился свет единственного фонаря на углу.

Планшет лежал у него на коленях, экран погас, и в черном стекле отражалась его собственная физиономия: тридцать девять лет, недосып, щетина третьего дня. Он знал, что там написано, ему не нужно было снова включать экран. Ремизов Глеб Андреевич, тридцать один год. Заводская, девять, квартира двенадцать.

В базе не бывает ошибок такого рода. Номер кузова уникален, как отпечаток. Это его машина. Та самая, которую он бросил двенадцатого сентября десять лет назад, с аварийкой, с ключом в замке, с телефоном экраном вниз на сложенном пальто. Та самая, что потом угнали со штрафстоянки через четыре дня – ему позвонили из ГИБДД, спросили, не забирал ли он ее сам, и он сказал «нет», и все на этом кончилось, и он был этому рад, потому что не хотел ее больше видеть.

А теперь она стояла в сорока метрах от него, под фонарем, вся в дожде, и детское кресло в ней было пристегнуто так, будто кто-то возил в нем ребенка вчера.

Глеб взял телефон и набрал диспетчера.

– Аркадий. Ты живой?

– Живой, – просипело в трубке. – Ты чего в такую рань? У тебя смена до шести.

– Мне нужна история по одному номеру. Не из базы. Из дел. Что было после того, как я ее сдал.

– Ты ее сдал? – Аркадий хмыкнул. – Ты их не сдаешь, ты их провожаешь.

– Аркадий.

Пауза. В трубке зашуршало, потом звякнула кружка о стол.

– Диктуй.

Глеб продиктовал. Аркадий молчал долго, так долго, что стало слышно, как он дышит носом и как у него где-то на кухне капает кран.

– Глеб, – сказал он наконец. – Ты сидишь?

– Сижу.

– Машина в розыске. Не как твоя. Как чужая. Ее сняли с учета через год после угона, потом поставили заново на другое лицо, потом еще раз сняли. Сейчас она числится за женщиной. Фамилия – Ковалева. Ирина Петровна. Тридцать четыре года.

– Адрес?

– Адрес я тебе не дам.

– Аркадий.

– Я тебе не дам адрес, потому что я не идиот, – голос у Аркадия стал жестким, каким Глеб слышал его всего раза три за восемь лет. – Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты читаешь машину. Ты не ищешь человека. Это правило, Глеб. Не мое. Твое. Ты его сам написал на стене в диспетчерской.

– Я помню, что я написал.

– Тогда отдай борт и езжай домой.

– Аркадий, у нее в салоне детская варежка. В сентябре.

Тишина. Кран капал.

– В сентябре, – повторил Аркадий.

– Да.

– Глеб. Заводская, девять – это твой дом. Ты не живешь там десять лет, но это твой дом, и ты это знаешь не хуже меня. Тебе не кажется, что кто-то специально оставил тебе записку?

– Мне кажется, что кто-то специально оставил мне машину, – сказал Глеб. – А это разные вещи.

Он вышел из «Нивы». Дождь был мелкий, злой, какой-то ноябрьский, хотя до ноября оставалось полтора месяца. Глеб подошел к универсалу и снова открыл водительскую дверь.

Запах. Вот что до него дошло только сейчас, потому что в первый раз он был занят и не заметил, а запахи – они как люди: если их не замечать сразу, они уходят и больше не возвращаются, пока их не позовешь. В салоне пахло не старой машиной. Старая машина пахнет пылью, бензином, иногда куревом, иногда псиной. Этот салон пах стиральным порошком и еще чем-то, сладковатым, аптечным, как сироп от кашля. И еще – влажной шерстью.

Варежка. Детская, синяя, растянутая резинка. Он ее не трогал, лежала в кресле, и он снова на нее посмотрел, и снова отвернулся, и снова посмотрел, потому что варежка была одна, а варежки, как правило, теряются парами, но находят их по одной, и значит, эта варежка – та, что потерялась. Значит, где-то была вторая. Значит, ребенок был.

Глеб достал телефон и сфотографировал варежку. Потом жетон. Потом сам ключ, поближе, чтобы была видна выработка на металле и трещина в пластике у основания. Он не знал пока, зачем он это делает. Просто руки делали работу сами, как всегда, а голове нравилось думать, что она тут ни при чем.

К-7. Плоский пластиковый жетон, какие выдают в камере хранения. Он перевернул его. На обратной стороне, где обычно пишут дату, шариковой ручкой был выцарапан – именно выцарапан, а не написан, – маленький крестик.

Глеб замер.

Он знал этот крестик. Такой крестик – две черты под острым углом – ставил он сам. Когда-то, очень давно, когда сдавал вещи в камеру хранения на вокзале, потому что ехал куда-то и не хотел таскать сумку. Он ставил крестик, чтобы знать, что жетон его. Глупо, по-детски, но он ставил, и он это помнил, потому что это была единственная привычка, которая у него осталась от того периода, о котором он старался не думать.

Это его жетон. Или жетон, который кто-то пометил его меткой.

Глеб сел на корточки у колеса, потому что ноги сами подогнулись, и посидел так, глядя на асфальт, где в луже отражался оранжевый фонарь и разбивался на мелкие осколки от дождя.

– Ремизов.

Он обернулся. У «Нивы», сложив руки под дождевик, стояла женщина. Невысокая, в темном дождевике с капюшоном, из-под капюшона – мокрое лицо, лет тридцати пяти, и она смотрела на него так, как смотрят на человека, которого ждали дольше, чем собирались.

– Вы Глеб, – сказала она. Не спросила.

– Вы кто? – он встал, не торопясь, чтобы не показывать, как у него колотится сердце, и одной рукой незаметно нашарил в кармане ключ с жетоном и сжал.

– Меня зовут Ирина Петровна, – сказала женщина. – Ковалева. Машина моя. Я пришла ее забрать.

Дождь усилился, как будто ждал этой реплики.

Глеб посмотрел на нее. Потом на машину. Потом снова на нее.

– Машина у меня в бланке как брошенная, – сказал он ровно. – Вызов был в четыре двадцать. Машина стояла без движения двое суток, это подтвердили соседи. Если она ваша, где вы были двое суток?

– В командировке.

– В командировке. – Глеб кивнул. – А детская варежка в кресле – тоже из командировки?

Она вздрогнула. Один раз, коротко, всем телом, и тут же взяла себя в руки, но Глеб это увидел, потому что он двадцать лет читал машины, а человека он читать не умел, но он умел читать, как человек врал. Это разные навыки, но иногда они совпадают.

– У меня сын, – сказала Ирина. – Ему пять. Он ездил со мной в позапрошлую субботу. Варежку потерял, я не нашла. Все. Это все, что вы видели.

– В субботу был плюс восемнадцать.

– Он мерзлявый. – Она сказала это быстро, слишком быстро. – Ему всегда холодно в машине, у нее печка плохо греет, вы же видите, какая машина.

Глеб не ответил. Он смотрел на нее, и в голове у него было две вещи одновременно. Первая: она не врала про сына. Про сына люди так не врут, у них другое лицо. Вторая: она врала про все остальное.

– Вы не заберете ее сегодня, – сказал он. – Она в базе как брошенная, есть протокол, есть борт. Я ее отдам на штрафстоянку, и вы заберете оттуда, это два дня, может три.

– У меня нет трех дней.

– У всех нет трех дней.

– Вы не понимаете. – Она шагнула к нему, и дождевик на ней зашуршал. – Вы не понимаете, что вы сейчас делаете. Эта машина не должна была сюда приехать. Она вообще не должна была быть здесь.

– Где она должна была быть?

Ирина замолчала. Потом посмотрела на машину, и в ее глазах появилось что-то, чего Глеб не смог прочитать, потому что это было не про машину. Это было про человека.

– Вы ее знаете, – сказала она тихо. – Вы ее знаете, я вижу. Вы стояли и смотрели на нее, как смотрят на старую фотографию. Вы ее знаете, да?

– Я ее знаю, – сказал Глеб. – Это моя машина.

Теперь вздрогнула она по-настоящему. Отступила на полшага, и капюшон с нее слетел, и по лицу потекли струйки, и она не стала их вытирать.

– Ваша, – повторила она. – Нет. Не может быть.

– Я ее бросил двенадцатого сентября десять лет назад. – Глеб говорил спокойно, как говорят вещи, которые давно решил сказать и вот наконец сказал. – Оставил аварийку, ключ в замке, дверь не запер, выключил телефон и ушел. Через четыре дня ее угнали со штрафстоянки. Я об этом знал и был рад. А теперь она стоит здесь. И в ней кресло, которого тогда не было. Я его снял за неделю до. Сам, вечером, отверткой.

Ирина смотрела на него. Долго. Дождь шел, и они стояли в этом дожде, как две фигуры на дне аквариума, и ни одна не двигалась.

– Значит, вы – тот, – сказала она наконец.

– Какой тот?

– Который ушел.

Глеб почувствовал, как холод пошел не от дождя, а изнутри, вдоль спины, от шеи вниз.

– Кто вы такая? – спросил он.

Ирина открыла было рот, чтобы ответить, но в этот момент в кармане у Глеба завибрировал телефон, и он, не глядя, сбросил. Телефон зазвонил снова. Он снова сбросил. В третий раз он вытащил его и посмотрел на экран.

Аркадий.

– Да.

– Глеб, слушай меня внимательно. – Голос у Аркадия был не такой, как четверть часа назад. Он был тихий и очень быстрый. – Я по твоему номеру поднял дела. Не розыск. Другое. Глеб, за этой машиной есть история, и я не про угон. У нее есть запись в одном деле, в деле по человеку. Через месяц после того, как ее угнали, одиннадцатого октября, эту машину видели на выезде из города. В шесть сорок утра. За рулем был мужчина. Рядом на пассажирском сидели двое: женщина и ребенок. Машину остановили на посту, проверили документы, все чисто, отпустили. Через три километра, Глеб, ее нашли в кювете. Пустую. Никого внутри. Дверь открыта, ключ в замке, аварийка включена. И телефон на пассажирском сиденье, экраном вниз.

Глеб молчал. В ушах стоял шум дождя, и этот шум был слишком громким.

– Глеб, ты меня слышишь?

– Слышу.

– Женщину и ребенка нашли через два дня. Живых. В лесу, в четырех километрах от кювета. Женщина была без сознания, ребенок цел. Мужчину не нашли. Не нашли вообще – ни тела, ни следов. Как не было.

– Кто была женщина?

Пауза.

– Глеб, – сказал Аркадий, и в его голосе было что-то такое, от чего Глеб заранее знал ответ. – Я не хочу тебе это говорить, потому что ты потом не сможешь жить. Но ты и так не сможешь, потому что машина уже стоит перед тобой. Женщину зовут Ирина Петровна Ковалева. Тридцать четыре года. Тогда двадцать четыре.

Глеб обернулся.

Женщина в дождевике стояла на том же месте, в трех шагах, и смотрела на него, и по ее лицу текло, и она не вытирала. И где-то в глубине, в самой дальней комнате его памяти, за десять лет, за все смены, за все брошенные машины, которые он прочитал, что-то очень тихо щелкнуло, как щелкает замок, который сначала открыли не тем ключом, а потом все-таки тем.

– Это вы были на пассажирском, – сказал он. – В шесть сорок утра. Одиннадцатого октября.

Она не ответила. Только очень медленно, почти незаметно, кивнула.

– А ребенок?

– Мой сын.

– А мужчина за рулем?

Ирина посмотрела на машину. На пустое детское кресло. На варежку. И потом снова на Глеба, и в ее глазах было что-то, от чего у него похолодели пальцы, потому что он это уже видел – в зеркале салона, вывернутом вниз и назад, десять лет назад, в самый последний раз.

– Мужчина за рулем, – сказала она, – это вы.