Квартира четырнадцать

У подъезда Матвей встал так, чтобы его не было видно из окон, и сказал, что не пойдет.

– Хорошо, – сказала Лида. – Тогда я поднимусь одна и потом вам расскажу.

– Не надо мне рассказывать.

– Значит, поднимайтесь.

Он смотрел на кнопки домофона. Утром подморозило, и на перилах крыльца лежала белая полоса, и он провел по ней пальцем и стер.

– Я три года хотел знать, кто там живет, – сказал он. – А сейчас думаю: пусть бы там были чужие люди с чужой фамилией. Пусть бы квартиру продали, разменяли, сдали студентам. Это было бы просто.

– А что не просто?

– Что там кто-то платит за свет. – Он опустил руку. – Чужие за свет не платят от моего имени.

Домофон она нажала сама, потому что у него не получилось бы.

Женский голос спросил, кто там. Лида сказала: отдел ЗАГС, архив, по актовой записи. Наверху помолчали, и замок открылся.

Лестница пахла кошками и вареной картошкой. На площадке второго этажа стоял велосипед, пристегнутый к перилам, на третьем перед четырнадцатой дверью лежал коврик с надписью «Дом». Дверь была обита новым дерматином, а глазок старый, латунный, с тех времен, когда обивку делали в мастерской на заказ.

Матвей смотрел на этот глазок так, будто через него сейчас будут смотреть на него.

– Вы стойте у перил, – сказала Лида. – Не подходите.

– Она меня не увидит.

– Все равно.

Открыла молодая женщина в спортивных штанах и растянутой кофте, с ребенком на бедре. Девочке было года два, круглая, с двумя хвостиками, она держала в кулаке кусок печенья и разглядывала Лиду, не мигая.

– Здравствуйте. Костина, специалист архива. – Лида раскрыла удостоверение, и женщина посмотрела на него честно, как смотрят люди, которые ничего не нарушали. – По вашему адресу проходит актовая запись, у нас расхождение по книге за девяносто четвертый год. Формальность, но я обязана сверить.

– Ой. – Женщина перехватила ребенка удобнее. – Это к Матвею. Он дома, он со смены. Проходите, что вы в дверях.

Она сказала это имя просто и тепло, как говорят имя человека, с которым спят рядом каждую ночь.

Лида не оглянулась. Она услышала за спиной, как Матвей тихо сел на подоконник между этажами.

Прихожая была узкая, с новым шкафом-купе и старыми, еще советскими крючками у двери. На стене висел счетчик в железном ящичке, и Лида поймала себя на том, что смотрит на него, как будто он свидетель.

– Кать, кто там? – спросили из комнаты.

– Из ЗАГСа, по документам.

Он вышел в прихожую, вытирая руки полотенцем. Высокий, широкий в плечах, стриженный коротко, лет тридцати пяти, с обветренным лицом человека, который работает на улице. На левом предплечье татуировка, старая, синяя, размытая, из тех, что делают не в салоне.

Он посмотрел на Лиду, потом ему на секунду стало нехорошо. Лида увидела это: не испуг, а сбой, как будто он услышал звук, который слышит только он.

Он вышел мимо нее в дверь и посмотрел на площадку.

Матвей сидел на подоконнике и смотрел на него.

Мужчина взялся за косяк. Полотенце висело у него в руке и капало на коврик с надписью «Дом».

– Кать, – сказал он ровно, – забери Соню на кухню, я тут решу.

– Матвей.

– Иди, я быстро.

Дверь за ней закрылась не до конца, и из щели тянуло теплом и запахом супа.

Мужчина стоял на площадке между двумя людьми и молчал. Лида смотрела, как у него ходит кадык.

– Вы его видите, – сказала она.

– Вижу.

– Не все видят.

– Я знаю, кто видит. – Он повесил полотенце на перила, аккуратно, чтобы не упало. – Те, у кого надрезано. Мне объяснили.

– У вас надрезано?

– У меня хуже. У меня чужое. – Он посмотрел на Матвея. – Здравствуй.

Матвей встал с подоконника. Он был на голову ниже и вдвое худее, и в эту секунду это не имело никакого значения.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Тебе не понравится ответ.

– Как. Тебя. Зовут.

– Матвей Андреевич Лавров, двенадцатое ноября девяносто четвертого, место рождения этот город, мать Лариса Андреевна, отец прочерк. – Он говорил без вызова, ровно, как отвечают на проверке документов, и от этой ровности у Лиды похолодели пальцы. – Я выучил это как таблицу умножения. Меня спрашивали в банке, в поликлинике, в военкомате и в опеке, когда Соню записывали. Я ни разу не сбился.

– Это моя мать, – сказал Матвей.

– Я знаю.

– Ты знаешь, где она похоронена?

Мужчина молчал.

– Четырнадцатый участок, второй ряд от воды, – сказал Матвей. – Я хожу туда пешком, потому что автобус меня не берет. Ты хоть раз там был, Матвей Андреевич?

– Нет.

– Скажи еще раз, как тебя зовут.

– Матвей Андреевич Лавров.

Матвей ударил кулаком в стену рядом с его головой. Штукатурка осыпалась мелко, как сахар. Мужчина не двинулся.

– Бей, если легче, – сказал он. – Только тише, у меня ребенок спать ложится в девять.

Матвей опустил руку. У него на костяшках выступила кровь, и Лида поняла, откуда трещины, которые она увидела в первый вечер в трамвае.

– Покажите паспорт, – сказала Лида.

Мужчина ушел в квартиру и вернулся быстро. Паспорт был потертый на углах, обычный, с обложкой из мягкого пластика. Лида раскрыла.

Лавров Матвей Андреевич. Дата рождения двенадцатое ноября. Место рождения город и область, все как в книге. Фотография чужого лица.

Между страниц лежало сложенное вчетверо свидетельство о рождении. Повторное. Бланк с водяными знаками, серия, номер, дата выдачи трехлетней давности, штамп отдела ЗАГС Кирпичной, двенадцать.

Лида читала и слышала, как за дверью девочка что-то поет.

– Я не резал, – сказал мужчина. – Я тогда даже не знал, что можно резать. Мне продали.

– Кто?

– Человек. – Он забрал у нее паспорт и подержал в руке, глядя на обложку. – Я приехал сюда семь лет назад с чужого севера и с чужой фамилией, и на той фамилии висело столько, что я до сих пор не сплю без света. Мне надо было не спрятаться. Мне надо было родиться. Понимаете разницу? Бумажку купить может любой дурак, ее на первой проверке пробьют. А тут пришел человек и сказал: у вас будет настоящее рождение. Не подделка. Настоящая запись в настоящей книге, ее хоть комиссия проверяй.

– И вы не спросили, откуда она берется.

– Спросил. – Он поднял глаза, и Лида увидела, что он готовился к этому вопросу три года. – Он сказал: это место числится пустым. Человек, который на нем стоял, никому не нужен и никем не разыскивается, у него ни семьи, ни работы, ни долгов, город о нем не помнит. Я поверил, потому что хотел поверить. За такое надо платить, вот я и плачу три года подряд, и еще буду.

– Чем? – спросил Матвей.

– Свет, – сказал мужчина. – Вода. Капремонт. Я плачу за твою квартиру, Лавров, с первого месяца. Я не сдал ее и не продал, хотя мог, у меня на нее все бумаги. Я в ней живу и держу ее в порядке. У меня в кладовке стоят коробки твоей матери, я их не выбросил.

– Ты живешь в квартире моей матери.

– Да.

– Ты спишь в ее комнате.

– В маленькой. В ее не сплю. – Он сказал это быстро, и Лида поняла, что это правда и что он ждал, когда сможет ее сказать. – Я не знал, что ты есть. Три года не знал. А потом месяц назад пришел он и сказал: держись, скоро может стать шумно. И я стал ждать. Ты первый, кто пришел ко мне в дверь.

– Он приходил месяц назад, – повторила Лида.

– В начале октября.

В начале октября нашелся вырезанный лист в книге браков за восемьдесят седьмой.

– Как он выглядит?

– Немолодой. Аккуратный. Пальто хорошее. Портфель. – Мужчина пожал плечами. – Говорит негромко и все время как будто извиняется. Я таких на зоне видел, они самые страшные.

– Имя.

– Он не сказал, а я не спрашивал. Тогда еще думал, что чем меньше знаю, тем целее буду.

Из-за двери позвали: Матвей, суп остынет. Он повернул голову и крикнул: иду.

И это было хуже всего, потому что он крикнул на свое имя.

Матвей стоял, прислонившись затылком к стене.

– Ключ, – сказал он.

– Что?

– От квартиры. Не от твоей. От моей.

Мужчина полез в карман, снял с кольца ключ, длинный, с квадратной головкой, и положил на подоконник, а не в руку. Ключ звякнул о жесть.

– Приходи днем, когда никого, – сказал он. – Коробки в кладовке, слева, под лыжами. Я тебя пущу, только когда Кати с Соней нет дома. Не потому что жалко. Потому что они не увидят тебя, а меня увидят, и мне потом объяснять, с кем я разговаривал в прихожей.

Он поднял с перил полотенце.

– И еще. – Он сказал это уже в дверях, не оборачиваясь. – Если вы найдете способ его вписать, вписывайте не в мою строку.

– Почему? – спросила Лида.

– Потому что тогда останется кто-то один. Мне так объяснили. Двоих одна запись не держит. – Он взялся за ручку. – Я не про себя. У меня в свидетельстве Сони я записан отцом. Если меня из книги выкинут, то в графе останется имя, а человека за ним не будет. Она вырастет с прочерком, который умеет ходить.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Матвей взял ключ с подоконника и держал его в кулаке всю дорогу до трамвая, и на остановке разжал руку, и на ладони был красный отпечаток.

В субботу она позвонила матери в девять утра, потому что раньше та не берет трубку, и сказала, что не приедет.

– Ой, – сказала мать. – А я пирог поставила.

– Мам, я перенесу на следующую субботу. Честное слово.

– Ну перенеси. – Пауза, в которой у матери на кухне гудел холодильник. – Лидочка, а мы с тобой договаривались?

– Договаривались. В четверг.

– В четверг, – повторила мать послушно. – Ну да. Значит, договаривались, а я и забыла, что договаривались. Хорошо, что ты позвонила, а то я бы пирог зря.

Она сказала это весело. Лида положила трубку и минут пять сидела на кровати, не одеваясь, и смотрела на стену, где висел отрывной календарь, купленный в переходе, потому что в квартире надо было чему-нибудь висеть.

Двадцать четвертое октября, суббота. До двенадцатого ноября оставалось девятнадцать дней, и Лида поймала себя на том, что уже считает от этой даты, хотя пока не знает, зачем.

В понедельник она пришла на работу в восемь двадцать и поднялась не в подвал, а на второй этаж, в отдел выдачи повторных документов.

Здесь было душно, работал обогреватель, и Марина из окна номер два жаловалась Лиде на очередь, на людей, которые приходят без квитанции, и на то, что новая программа вешает компьютер по пятницам. Лида кивала, ждала, пока Марина уйдет на перерыв, и в двадцать минут одиннадцатого осталась одна.

Журналы выдачи стояли в шкафу у окна, по годам. Она сняла тот, что за три года назад, и открыла на ноябре.

Строки шли по датам. Восьмое ноября, свидетельство о смерти, повторное. Девятое, о браке. Одиннадцатое, о рождении, две штуки.

Двенадцатое ноября.

Лавров Матвей Андреевич, свидетельство о рождении, повторное, актовая запись номер четыреста восемнадцать от девяносто четвертого года. Основание: заявление. Документ, удостоверяющий личность заявителя: паспорт, серия, номер, выдан за месяц до этой даты.

Графа «выдал». Подпись.

Лида знала эту подпись лучше, чем свою. Она видела ее по двадцать раз в неделю: на актах, на описях, на служебных записках, на графике отпусков. Ровная, без нажима, с длинным хвостом от последней буквы, которым можно было бы перечеркнуть половину страницы.

Скворцова Р. П.

Лида смотрела на дату и на подпись и считала.

Свидетельство о рождении выдано двенадцатого ноября. Паспорт получен за месяц до этого, то есть в октябре, на имя человека, чья запись в книге тогда еще была на месте, потому что Матвей ездил в трамваях как все и открывал двери сам до самого конца той осени.

Значит, сначала выдали документы. А лист вырезали потом.

Лида пролистала журнал назад, к сентябрю, к августу, к весне. Строчек было много, по десять, по пятнадцать в неделю: люди теряют свидетельства, заливают их супом, оставляют у бывших мужей, и ЗАГС каждый день выдает повторные, и в этом нет ничего.

Она искала другое. Она искала строки, где дата выдачи совпадала с датой рождения из актовой записи.

За тот год их нашлось три. Февральская, июньская и ноябрьская, лавровская. Все три подписаны Скворцовой.

Лида сняла журнал за предыдущий год и нашла две. За позапрошлый одну. Она стояла у шкафа, держа на весу тяжелые папки, и в голове у нее сама собой выстраивалась колонка: год, дата, фамилия, и напротив каждой один и тот же хвост от последней буквы.

В коридоре стукнула дверь, и Марина вернулась с перерыва, с чашкой и запахом растворимого кофе.

– Ты чего тут?

– Сверяю по описи. – Лида не обернулась. – Комиссия в декабре, у меня расхождение по номерам актовых записей, лезу в выдачу.

– А. Ну лезь. – Марина села, включила монитор и зевнула. – Только Раисе не говори, что ты в журналах ковыряешься. Она этого не любит.

– Почему?

– Не знаю. У нее к этому шкафу отношение. – Марина размешивала кофе ложкой и говорила ровно то, что говорят в перерыве, без всякого веса. – Она сама тут стояла, до тебя еще, годами. Придет, откроет, постоит и уйдет. Я один раз спросила, что ищете, а она мне: чтобы кто-нибудь искал за меня.

Лида поставила папки на место, ровно по годам, корешок к корешку.

Свидетельство о рождении выдали двенадцатого ноября. Лист вырезали в тот же самый день, когда Раиса Павловна, надев очки, аккуратно вывела в этой графе свою фамилию.