Лист сто девяносто четыре

Второй том за девяносто пятый год стоял в четвертом ряду, на второй полке снизу, между первым и третьим, ровно там, где ему полагалось стоять с тех пор, как книги перевезли на Кирпичную.

Лида пришла в семь сорок. До открытия оставался час двадцать, наверху еще никого не было, и в подвале стояла та особая тишина, которая бывает только под землей: без машин, без голосов, только гул вентиляции и щелчок больной лампы через каждые две минуты.

Она поставила том на стол, подложила под корешок валик и раскрыла на середине. Пальцы шли по номерам листов сами, как по клавишам. Сто восемьдесят, сто восемьдесят пять, сто девяносто.

Сто девяносто четыре.

Запись триста семьдесят один. Костина Лидия Сергеевна. Дата рождения девятнадцатое июля девяносто пятого года. Мать: Костина Нина Егоровна. Отец: Костин Сергей Владимирович. Чернила фиолетовые, почерк круглый, старательный, с петлями, каких сейчас не пишут. Внизу подпись и печать.

Лист был на месте.

Лида просидела над ним, наверное, минуту, чувствуя, как отпускает шею. Потом наклонила книгу к лампе, как вчера, и посмотрела на корешок.

Надрез начинался снизу.

Он шел от нижнего угла вверх, вплотную к сгибу, тонкий, ровный, без единого заусенца, и обрывался примерно на трети листа. Дальше бумага держалась. Лида поднесла ноготь и провела вдоль, и ноготь до определенного места шел свободно, а потом уперся.

Резали тем же лезвием. Она знала, как выглядит другое: рваная бумага дает ворс, а тут край был как у листа, обрезанного гильотиной в типографии.

Резали и не дорезали.

Она заставила себя сесть ровно. Взяла блокнот, записала: «Том 2, 1995, лист 194, запись 371. Надрез снизу, длина около семи сантиметров, не сквозной». Посмотрела на свою запись и приписала: «Костина Л. С.». Как будто это была чужая фамилия, которую надо не забыть.

Потом она увидела галочку.

В правом верхнем углу листа, над отпечатанным номером, стояла карандашная птичка. Тонкая, острая, поставленная твердой рукой, и рядом с ней цифра: семь. Карандаш был твердый, второй или третий, такой оставляет след, но почти не пачкает бумагу.

Лида перелистнула назад. Лист сто девяносто три чистый. Сто девяносто два чистый. Она пошла от начала тома, по одному листу, и на восемьдесят седьмом нашла вторую галочку с цифрой четыре, а на двести шестидесятом третью, с цифрой одиннадцать.

Три пометки на триста с лишним листов. Она выписала номера в блокнот и долго смотрела на них, не понимая, что именно ей не нравится в цифрах. Потом поняла. Четыре, семь, одиннадцать. Это была не нумерация листов и не номера записей. Это была очередь.

В хранилище щелкнула лампа. Лида вздрогнула так, что задела локтем валик, и том поехал по столу.

На лестнице кто-то стоял.

Раиса Павловна спускалась в подвал два раза в год: в июле, когда приходила комиссия по режиму хранения, и в декабре, при годовой сверке. Все остальное время книги ей носили наверх. Она стояла на четвертой ступеньке снизу, в пальто, с сумкой на локте, и смотрела на стол.

– Ты сегодня рано.

– Я не смогла спать.

– Заметно.

Она сошла вниз и подошла к столу так, чтобы видеть раскрытую книгу. Лида не стала закрывать. Ей вообще расхотелось что-либо закрывать.

– Тысяча девятьсот девяносто пятый, – сказала Раиса Павловна. – Второй том. Июль.

– Лист сто девяносто четыре.

– Я поняла, какой лист.

Она поставила сумку на соседний стул, сняла перчатку с правой руки и, не касаясь бумаги, повела пальцем над корешком, как ведут над горячим, проверяя, идет ли жар.

– Надрез, – сказала Лида. – На треть. Тем же лезвием, что в третьем томе за девяносто четвертый. И в углу пометка. Она не наша, я такие карандашом не ставлю, у меня второй мягкий, он мажет.

Раиса Павловна молчала.

– Раиса Павловна, у меня надрезан лист.

– Я вижу.

– И вы даже не спросите, откуда я знаю, что смотреть надо было именно здесь.

Заведующая наконец подняла глаза. Утром, без наверхнего света, ее лицо выглядело старше, чем в закутке за стеклом, и Лида увидела то, чего не видела шесть лет: под глазами у нее была не усталость, а привычка не спать.

– Кто тебе сказал про Ларису Андреевну? – спросила Раиса Павловна.

Лида не успела придумать ответ, поэтому сказала правду.

– Я сняла с двести девятнадцатого листа след нажима. Там имя матери. Лариса Андреевна.

– И все?

– И все.

– Не все. – Раиса Павловна надела перчатку обратно, аккуратно, палец за пальцем. – Ты прочитала имя и произнесла его вслух. Ты всегда читаешь вслух, я слышу через пол. Значит, он к тебе уже подошел.

В подвале стало очень тихо. Даже лампа держалась.

– Кто он? – спросила Лида.

– Не надо.

– Раиса Павловна.

– Не надо, я сказала. – Она взяла том за края, ровно, двумя руками, как берут вещь, которую нельзя уронить, и закрыла. – Книга пойдет наверх. В сейф.

– Это моя запись.

– Это государственный документ, и он в аварийном состоянии. Утрата целостности листа. По инструкции я обязана изъять том из общего доступа до решения о реставрации.

– Вы даже не составите акт.

– Составлю. – Раиса Павловна прижала том к груди. Он был тяжелый, килограмма четыре, и она держала его так, что вздулись вены на кистях. – Лида. Слушай меня внимательно, я скажу один раз, а потом мы обе сделаем вид, что этого разговора не было. Не разговаривай с ним. Не бери у него ничего в руки. И самое главное: при нем не пиши. Ни бумажку, ни список продуктов, ни свою фамилию на конверте. Ничего своей рукой.

– Почему?

– Потому что рука это единственное, что у тебя есть.

Она пошла к лестнице. На третьей ступеньке остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

– И перчатки надень. У тебя опять графит.

Он ждал ее не у входа, а у подвального окна, с торца дома, где решетка и приямок, забитый листьями. Стоял, сунув руки в карманы серого пальто, и смотрел на решетку снизу вверх, как смотрят в аквариум.

– Я не знал, во сколько вы заканчиваете, – сказал Матвей. – Пришел в час.

– Сейчас шесть.

– Я знаю. – Он вынул руки из карманов. Пальцы были красные. – У меня нет часов и нет телефона, вот и все объяснение. Симку не продают, паспорта нет. Если мы хотим встретиться, придется договариваться заранее и точно. Место и время. Как в семьдесят каком-нибудь году.

Он говорил про это спокойно, как говорят про погоду, и это было хуже, чем если бы он жаловался.

Они пошли вниз по Кирпичной. Крупа за день превратилась в лужи, лужи к вечеру начали схватываться, и по краям тротуара блестела корка.

– Мой лист надрезан, – сказала Лида.

Матвей остановился.

– На треть, – сказала она. – Не до конца. И в углу стоит галочка карандашом, и цифра семь.

Он смотрел на нее и молчал, и она вдруг разозлилась.

– Скажите что-нибудь.

– Мне нечего сказать хорошего.

– Скажите плохое.

– На моем листе тоже стояла галочка, – сказал он. – Я не видел, мне рассказали. Цифра была два.

Они дошли до перекрестка. Загорелся зеленый, и Матвей шагнул на дорогу вместе со всеми, и Лида увидела, как машина в правом ряду, поворачивавшая направо, тронулась ему в бок и остановилась только потому, что перед ним шла женщина с коляской.

– Вас не видят и водители?

– Видят. Секунду. Потом смотрят на следующего. – Он поднял воротник. – Я хожу за людьми. Это первое, чему учишься. Иди за кем-нибудь, и тебя пропустят вместе с ним.

В «Пятерке» на углу горел свет, и пахло горячим хлебом, потому что в шесть выкладывали вечернюю выпечку. Матвей остановился в дверях.

– Мне не надо туда.

– Вы голодный.

– Я не хочу, чтобы вы это видели.

Она взяла корзину и пошла внутрь, и он пошел следом, потому что дверь была на фотоэлементе и в одиночку выпускала не всегда.

Он двигался по залу как человек, который знает здесь каждую полку и не любит их. Взял батон, взял кусок сыра в пленке, посмотрел на цену, вынул из кармана клеенчатую тетрадь и карандашный огрызок и что-то записал, придерживая тетрадь о край полки.

– Что это?

– Долг.

Он дал ей тетрадь. Лида раскрыла. Страницы были расчерчены от руки на четыре столбика: дата, магазин, что взято, сколько по ценнику. Записи шли плотно, мелко, экономя бумагу. Первая была трехлетней давности: «14.11. Кирпичная, гастроном. Хлеб, 34 р.» Дальше страница за страницей. Молоко. Носки, двести двадцать. Пластырь, шестьдесят.

В конце, на последней исписанной странице, стоял итог, подчеркнутый дважды: сорок одна тысяча триста восемьдесят рублей.

– Вы записываете все, что берете.

– Я не ворую, – сказал он тихо и зло. – Я беру в долг. Разница есть, и она в этой тетради. Когда меня впишут обратно, я устроюсь и отдам по списку, в каждый магазин, под роспись.

– А если не впишут?

– Тогда я умру должником, и это тоже разница.

Лида закрыла тетрадь и отдала ему. Потом взяла из его рук батон и сыр и положила в свою корзину.

– Не надо, – сказал он.

– Надо.

– Лида.

– Я хочу один раз увидеть, как за вас платят. – Она пошла к кассе, не оборачиваясь, и он не пошел следом, остановился у стеллажа с крупой.

Кассирша пробила батон, сыр, пакет и сказала: с вас двести четырнадцать. Лида приложила карту, аппарат пикнул, вылезла лента чека. Все заняло сорок секунд.

Он ждал ее на улице, под козырьком. Она отдала ему пакет, и он взял его, и стоял, держа за ручки обеими руками, как держат чужого ребенка.

– Три года, – сказал он.

– Что?

– Три года никто не отдавал за меня двести четырнадцать рублей. – Он полез в карман, достал тетрадь, открыл на чистом развороте и вывел сверху новую строку. – Как вас записать?

– В долги?

– Вы теперь первая в списке.

– Костина, – сказала она. И, помолчав, добавила: – Лидия Сергеевна.

Он записал. Буквы у него выходили крупные и неровные, как у человека, который давно ничего не писал, кроме цен.

До Мельничной ехали молча. На восьмом доме горело три окна из двенадцати, подъезд был с домофоном, и Лида нажала пятнадцатую квартиру наугад. Ей ответили «кому?», она сказала «почта», и замок щелкнул.

Матвей вошел следом за ней и остановился в тамбуре.

Почтовые ящики висели слева, старые, крашенные синим, с прорезями, куда пролезала только сложенная вдвое газета. Четырнадцатый был третий во втором ряду.

На нем была наклейка. Белая, с типографской рамкой, из тех, что раздают в управляющей компании, и на ней шариковой ручкой, аккуратно, печатными буквами: ЛАВРОВ М. А.

Наклейка была новая. Уголки еще не отошли.

Матвей поднял руку и не донес до нее.

Из прорези торчал сложенный вдвое лист. Лида вытянула его двумя пальцами. Квитанция за электроэнергию за сентябрь: лицевой счет, адрес, Мельничная, восемь, квартира четырнадцать. Плательщик: Лавров М. А. Показания вписаны от руки, синей ручкой, ровным столбиком. Внизу штамп банка и слово «оплачено».

– Это не мой почерк, – сказал Матвей.

Наверху хлопнула дверь, и по лестнице пошли шаги, женские, быстрые. Лида сунула квитанцию обратно в прорезь.

Они вышли на улицу и отошли к детской площадке, где стояла сломанная карусель. Отсюда были видны окна третьего этажа.

В четырнадцатой квартире горел свет. На кухне у окна стояла молодая женщина с ребенком на руках и качала его, переступая с ноги на ногу.

Потом за ее спиной прошел мужчина. Он был высокий, коротко стриженный, в домашней футболке, и в руке у него был фонарик. Он остановился у счетчика в прихожей, посветил, что-то посмотрел и вернулся на кухню. Женщина повернулась к нему и засмеялась, и он взял у нее ребенка.

Потом он подошел к окну и задернул штору.

В четырнадцатой квартире жил Матвей Лавров, и он был дома.