Кто платит за могилу

Стук в дверь пришел раньше света.

– Птица. Стол через четверть часа.

Ирса села на койке и взяла тетрадь прежде, чем нашла ногами башмаки. Порядок был такой: сначала список, потом лицо, потом ложка. Лицо у нее было одно и никуда не девалось. Список менялся.

Она вела пальцем по строкам и проговаривала их беззвучно, шевеля губами.

Мать: Ливия. Умерла, когда мне было пять. Есть.

Отец: не знаю. Есть.

Бабушка: Марта Вельт. Гончарная, третий дом от колодца. Шрам на большом пальце правой руки. Есть.

Первая лошадь: Ржавая, гнедая, кусалась. Есть, со слов.

Ольвен пьет только белое, на кухне зовет меня птица. Есть.

Строка про песню была перечеркнута вчера ночью, поперек, ее собственной рукой, и рядом стояло: «забрана, помолвка». Ирса дошла до конца и сосчитала. Сорок две.

Потом она вернулась к самому верху страницы и посмотрела на первые семь строк не читая, как смотрят на чужую вещь. Чернила там были бурые и выцветшие, а дальше по тетради шли черные. Это она замечала и раньше и всякий раз объясняла себе просто: старая страница, старые чернила, тетради тоже стареют. Сегодня объяснение почему-то не легло.

Она закрыла тетрадь, сунула ее в поясной карман, умылась ледяной водой из кувшина и вышла.

Кухня Белого Стола к рассвету уже дышала как загнанная лошадь. Двадцать человек, четыре очага, чад, ругань и звон. Ирсу тут не любили и любить не могли: она была тем самым концом, к которому вел любой промах повара. Ей уступали дорогу молча, и это было лучшее обхождение, какое она знала.

Ольвен ждал у длинного стола с подносом. Яйца в горячем масле, хлеб, вареная груша в сиропе, белое вино пополам с водой. Королевский завтрак был скучен восемь дней из десяти, и Ирса на это не жаловалась.

Она взяла ложку на цепочке.

Яйцо. Масло сегодня перекалили, а соли положили меньше вчерашнего. Сорок ударов сердца. Ирса стояла, глядя в стену над очагом, и считала, как считала шесть лет: не про себя, а телом, чувствуя удары под челюстью. Сорок. Ложка черенком назад.

Хлеб. Сорок. Назад.

Груша. Сироп был на осеннем меду, и на слове «мед» у нее в горле что-то дернулось, как дергается собака на цепи. Ирса переждала. Сорок. Назад.

Вино. Сорок. Назад.

– Все, – сказала она.

Ольвен накрыл поднос салфеткой и не двинулся с места.

– Ты вчера сделала глупость, – сказал он в поднос.

– Я сделала работу.

– Работа была опустить ложку черенком вперед. Я бы унес чашу. Я уносил чаши при трех королях, птица, и ни один посол от этого не помер.

– Посол не помер бы. Девочка бы померла.

Ольвен поднял на нее глаза. Он был стар, и старость у него была сухая, аккуратная, вычищенная, как серебро под его началом. Ирса вдруг подумала, что не знает про него ничего, кроме того, что записано у нее одной строкой.

– Кто сказал тебе, что чаша была для девочки? – спросил он.

– Чаша с ланью стояла перед девочкой.

– Чаша с ланью стояла у тебя на подносе, – сказал Ольвен. – А поднос держал я.

Он взял поднос и понес его к двери, и Ирса не успела ни спросить, ни удержать, потому что стольник со стола не опаздывает никогда, ни ради чего, ни ради кого. У самой двери он обернулся.

– Сегодня первое, – сказал он. – К Бирну сходи, не тяни. Он злой, когда ждет.

Лазарет Белого Стола сидел в северном крыле, где не бывало солнца, и это, наверное, было правильно, потому что солнце в лазарете только мешает.

Лекарь Бирн ждал с ланцетом и двумя склянками, разложенными на белом полотне ровно, как раскладывает инструмент человек, который больше ничего в жизни не делает ровно. Ему было под шестьдесят, руки у него были холодные и легкие, и Ирса за шесть лет ни разу не почувствовала укола.

– Рукав, – сказал он.

Она закатала рукав и села. Порядок был установлен еще при старом короле: первого числа каждого месяца отведчице пускают кровь. Одна склянка идет королю, вернее, его казначею, как доказательство, что дар при ней и серебро платят не зря. Вторая склянка идет в книгу.

– Дурно вчера было? – спросил Бирн, стягивая ей руку жгутом.

– Было.

– Что взяло?

– Песню.

– Записала?

– Записала.

Он кивнул. Он всегда спрашивал одно и то же и всегда кивал. Ланцет вошел и вышел, темная струйка пошла по стеклу.

– Мастер Бирн, – сказала Ирса, глядя, как наполняется первая склянка. – Куда идет вторая?

– В ледник под нами. Как всегда.

– И долго стоит?

– Год. Потом выливаю в известь и жгу стекло. – Он поменял склянки, не глядя на нее. – Что за вопросы натощак?

– Ключ от ледника у кого?

– У меня и у смотрителя припасов. – Тут он все же поднял голову, и в лице его что-то сдвинулось, самую малость, как сдвигается вода в ведре, когда мимо проходят. – Ирса. Ты пришла спрашивать или кровь сдавать?

– И то и другое.

Бирн зажал ей сгиб локтя куском полотна, велел держать и отошел к полке, где лежала книга. Он листал ее дольше, чем нужно, чтобы найти сегодняшнее число.

– Я запишу, что ты приходила, – сказал он наконец. – А ты запиши, что спрашивала. У тебя же тетрадь.

– Зачем мне записывать?

– Затем, – сказал лекарь, – что человек, который спрашивает про ледник, обычно потом забывает, что спрашивал. У всех остальных это называется рассеянностью.

Он вывел ее фамилию, поставил число и захлопнул книгу. Ирса вышла, чувствуя, как под полотном тепло собирается в липкую точку, и на лестнице записала в тетрадь три слова: «ледник, ключи, год».

Дарен Ашт ждал ее во дворе, у водопоя, с двумя оседланными лошадьми и с таким лицом, будто стоял тут с ночи и не собирался это скрывать.

– Вы опоздали на четверть часа, – сказал он.

– Я сдавала кровь.

– Знаю. Я велел Бирну не тянуть. – Он протянул ей сложенную бумагу с зеленой печатью. – Читайте, а то потом скажете, что я вас обманул.

Бумага была короткая. Именем короля Эвина, ради дознания об убийстве кухонного мальчика Пима, кладбищенскому смотрителю Гончарной слободы вскрыть могилу Марты Вельт и допустить дознавателя и свидетеля. Свидетелем стояла она.

– Свидетелем, – сказала Ирса. – Не обвиняемой.

– Пока свидетелем. Садитесь.

Ехали молча. Гончарная лежала ниже города, у самой реки, там, где глина, и дорога туда шла через два моста и через рыбный ряд, и все это Ирса знала так же, как знают собственную руку. Она проверила себя дважды на поворотах. Рука была на месте.

Кладбище Гончарной прижималось к городской стене с наружной стороны, потому что внутри стены места давно не было. Могильщика звали Кель, он был широкий, с плоским лицом и мокрыми глазами, и на бумагу с печатью посмотрел так, как смотрят на дождь: неприятно, но ничего не поделаешь.

– Восемь лет, – сказал он. – Земля осела, копать легко. Только вы бы, господин, не смотрели, что там будет. Через восемь лет там смотреть нечего.

– Мне не надо смотреть, – сказал Дарен. – Мне надо, чтобы посмотрела она.

Копали двое подручных Келя, и копали быстро. Ирса стояла у изголовья, там, где в землю был вбит камень с высеченным именем: Марта Вельт. Буквы она когда-то заказывала сама и помнила, что резчик взял вперед и сделал плохо, слишком мелко. Буквы и правда были мелкие.

Лопата стукнула по дереву на четвертом футе.

– Крышка целая, – сказал Кель с удивлением. – Гляньте, господин. Через восемь лет крышка должна быть как каша.

Доски были темные, но крепкие. Их подняли ломом, и из ямы пошел сухой запах, не тот, которого Ирса ждала. В яме лежала женщина, и восемь лет сделали свое дело, но не все: холст савана держался, волосы держались, руки лежали сложенными на груди, как их сложили.

– Ближе, – сказал Дарен.

Ирса спустилась в яму. Земля под башмаками была плотная, стенки сухие. Она присела на корточки и посмотрела на руки, потому что первым делом надо было смотреть на руки.

Большой палец правой руки был чист. Кожа сошла местами, но там, где она держалась, не было ни складки, ни шва, ни белого рубца от ножа, который сорвался тридцать лет назад, когда чистили рыбу. Ирса помнила этот шрам лучше, чем помнила лицо. Она держалась за этот палец, когда училась ходить.

Она заставила себя проверить дальше. На левой руке не хватало двух пальцев, безымянного и мизинца, и обрубки были старые, заросшие, зажившие много лет назад. У Марты Вельт были все десять. Ирса вставляла ей нитку в иглу еще за месяц до смерти, и та злилась, что руки уже не те, и показывала их: все десять.

И еще: женщина в гробу была короче. Марта была высокая, выше Ирсы на полголовы, и в дверях всегда пригибалась.

– Ну? – сказал Дарен сверху.

– Это не она.

Ирса наклонилась к горлу покойницы, потому что там, под подбородком, холст был прошит поверху грубым стежком, свежее и темнее остального шва. Она подцепила ногтем и потянула.

Из шва выпала ветка. Сухая, серая, ломкая, но целая, и когда Ирса растерла ее между пальцев, запах поднялся сразу, злой и знакомый.

Полынь.

– Что это? – спросил Дарен.

– Полынь. Зашита у горла. – Ирса поднялась, отряхнула колени и посмотрела на него снизу вверх. – В вдовьем меду три вещи. Полынь. Подгоревший мед. И кровь той, для кого варят.

– И зачем она тут?

– Не знаю. Знаю только, что полынь у горла кладут не для запаха.

Кель стоял над ямой и крестил пальцы под фартуком, воровато, чтобы господин не заметил.

– Кто ее хоронил? – спросил его Дарен.

– Меня тогда тут не было. Восемь лет назад тут был старый Мадс, а он помер. – Кель мялся. – Только, господин, вы бы в книгу глянули. Мертвых у меня записывают в одну, а уход в другую. Уход это когда платят.

Контора при кладбище была сараем с печкой. Книга ухода лежала в сундуке, толстая, засаленная, разлинованная в две колонки: за какую могилу и кто платит.

Кель водил пальцем и бормотал. Вельт, Вельт.

– Вот, – сказал он. – Вельт Марта. Плата за уход, каждый год, в один день, в день, когда схоронили. Восемь лет подряд, ни разу не пропущено. Платят не сами, платят через дворцового писаря, тот приносит серебро и расписывается.

– Имя плательщика есть?

– А как же. Тут все с именами, иначе спросу нет.

Он развернул книгу к ним и придавил страницу пальцем, чтобы не заворачивалась.

В колонке восемь раз подряд, восемью разными почерками писарей, но с одним и тем же именем, стояло: Ольвен, стольник Белого Стола.

Ирса смотрела на строчку и слышала, как у нее в голове очень ровно, очень спокойно, произносят: чаша с ланью стояла у тебя на подносе, а поднос держал я.

– Знакомое имя? – спросил Дарен, не поворачиваясь.

– Он будил меня сегодня утром.

Она достала тетрадь, положила ее на край сундука и записала: «Могила Марты Вельт вскрыта. Там чужая женщина, левая рука без двух пальцев, полынь в саване. Уход за могилой восемь лет платит Ольвен».

Пока она писала, Кель переминался за плечом и наконец не выдержал.

– Там еще одна строчка, барышня. Ниже. Она к вашей же руке идет.

Ирса опустила глаза.

Под строкой про могилу Марты Вельт шла вторая. Той же колонкой, тем же порядком: плата за уход, тот же плательщик, стольник Ольвен. Но место было названо иначе: участок вдоль стены, четвертый ряд, могила без имени.

– Что это за могила? – спросила Ирса.

– А это которая пустая, – сказал Кель охотно, радуясь, что его наконец спросили о деле. – Копана восемь лет назад разом с бабкиной, землю с той поры не трогали. Я ее кошу и подравниваю, потому что плачено. Плачено вперед, барышня, сразу на двадцать лет, одной суммой, я такого за всю службу видел два раза.

– Пустая могила, за которую платят двадцать лет вперед, – сказал Дарен медленно.

– Пустая и готовая. – Кель поскреб под шапкой. – Господин, у нас так делают, когда человек стар и не хочет никого утруждать. Только тут вот какая штука. Камень к ней тоже заказан. Резчик его держит у себя, я сам видел, стоит у него в углу под мешковиной, лет пять уже стоит. С именем.

– С каким?

– А кто ж мне покажет, – сказал Кель. – Он мешковину не поднимает. Говорит, заплачено за камень и заплачено за молчание, и молчать ему проще.

Ирса дописала последнюю строку в тетради, и буквы вышли ровные, потому что рука у нее держалась всегда, даже когда не держалось остальное.

«Рядом с бабкиной могилой восемь лет стоит пустая. Оплачена вперед на двадцать лет. Камень готов, с именем, лежит у резчика под мешковиной».

Она закрыла тетрадь и посмотрела на Дарена.

– Резчик далеко?

– Два переулка, – сказал Кель. – Только он вам не покажет.

– Покажет, – сказал Дарен Ашт и тронул печать на бумаге.