Глава 1: «Похмельное вдохновение»

Тимофей Васильевич Сорокин, депутат Государственной Думы, сидел за своим дубовым столом, усердно выводя закорючки на бланке с гербовой печатью. Его всклокоченные волосы торчали, будто после встречи с шаровой молнией, а фиолетовые тени под глазами красноречиво свидетельствовали о вчерашнем визите в новый клуб «Космическая одиссея». Справа от него стояла фотография – молодой Тимофей в поношенном пиджаке, с горящими глазами и транспарантом «За народ и правду!». Снимок был сделан пятнадцать лет назад, когда он еще верил, что система может измениться изнутри.

Тимофей бросил мимолетный взгляд на фото и скривился, как от зубной боли. Тот наивный юноша давно умер, похороненный под тоннами бюрократической макулатуры, банкетов в честь непонятно чего и голосований за законы, которые никто не читал.

«Чтоб я еще раз согласился на коктейль „Гагаринский взлет“… – мысленно клялся Тимофей, сжимая виски пальцами. – Ну и зелье Жора придумал. Говорил: „После третьего глотка земная тяга отпустит“ – так я до сих пор в кресло гвоздями не прибит только чудом!»

Воспоминания о вчерашнем вечере накатывали волнами, как прилив радиоактивных отходов на берега закрытого города. Вспышками мелькали картинки: он, взобравшийся на барную стойку, декламирующий отрывки из школьной программы по литературе; он же, пытающийся объяснить барменше Зое концепцию «народного суверенитета» с помощью соломинок и оливок; и, наконец, он – обнимающийся с плюшевым медведем в футболке с надписью «Символ государственности».

Рука сама по себе выписывала витиеватые строки на бланке «Предложения к рассмотрению на очередном созыве Думы». Тимофей склонился над столом, пытаясь разобрать собственный почерк: – «А давайте-ка мы… что? „Всех под колпак“? Или „колпак снять“?.. – он всмотрелся в каракули. – Или это „колбасу жарить“?»

– Господи, да что я там накорябал? – он потер глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на бумаге. – Что-то про… прозрачность? Достояние? Открытость?

Смутные образы из вчерашнего разговора в баре начали обретать форму. Жора философствовал о том, что «политики скрывают свои делишки, а простых людей заставляют жить как на ладони». А Тимофей, разгоряченный «Гагаринским взлетом», горячо возражал: «Да я бы первый… я бы сам… чтобы все видели!»

В этот момент к столу подошла Марина Петровна – его неизменная помощница в алом костюме, с брошью в виде серпа и молота на лацкане. Говорили, она даже душ принимала с этим значком «на случай внезапной проверки парткомитета».

– Товарищ Сорокин! – голос Марины прорезал похмельную муть, как нож масло. – Вы опять пропустили утреннюю перекличку верности. Комитет по этике интересуется, не заболели ли вы идеологически.

Тимофей поморщился. «Перекличка верности» – очередное нововведение спикера Думы, когда каждое утро депутаты хором повторяли клятву «служить народу до последней капли народных денег».

– Тимофей Васильевич, время истекло. Бланк – мне, – произнесла она, щелкая каблуками как метроном.

– Да-да, Мариночка, щас… – депутат судорожно провел рукой по бумаге, словно пытаясь стереть последнюю строчку. – Вот, берите. Надеюсь, там ничего… э-э… экстраординарного?

Марина Петровна вырвала лист со скоростью хамелеона, хватающего муху: – Все, что исходит от народных избранников – образец мудрости. А от вас – особенно, – добавила она с интонацией, в которой скепсис боролся с благоговением.

Марина Петровна работала в Думе с незапамятных времен. Поговаривали, что она помнила еще Хрущева и лично готовила ему кукурузные палочки для перекуса во время легендарного выступления с ботинком. Она пережила всех спикеров, став своеобразным живым артефактом, переходящим от созыва к созыву.

Не успел Тимофей моргнуть, как его творение растворилось в стопке документов.

«Да ладно, – мысленно махнул он рукой, разминая затекшую шею. – Кто их там читает-то? В прошлом году я случайно предложил переименовать Новосибирск в „Город-Самовар“ – и ничего, пронесло».

«А может, и правда пронесло? – подумал он. – Всего лишь очередная бумажка в бесконечном круговороте бюрократического безумия. Предложение без последствий, как политика без коррупции – теоретически возможно, но никто такого не видел».

Он повернулся к соседу – Игорю Семеновичу, депутату с лицом бухгалтера, подсчитывающего чужие грехи: – Игорек, а ты вчера в «Космической одиссее» был? Там техно – хоть святых выноси! А барменша… – Тимофей свистнул, крутя пальцем у виска. – Марсианка! Говорит: «Вы, товарищ депутат, и правда космический!»

– И давно ты, Тимоха, по «космическим» барам шастаешь? – Игорь сощурился, как кот, почуявший сметану. – Забыл, что спикер ввел «индекс патриотического досуга»? По нему «Одиссея» на сто двадцать третьем месте, после кружка макраме «Вяжем Родину» и общества любителей консервирования «Закатаем все и вся».

Тимофей поморщился, вспоминая недавнее распоряжение о «культурном обогащении депутатского корпуса». Теперь каждый народный избранник должен был посещать только идеологически выверенные развлекательные заведения, где даже музыкальные инструменты были окрашены в цвета национального флага.

Игорь Семенович снял очки, демонстративно протерев линзы платком с вензелем «ГД»: – Космический бред у тебя в голове, Тим. Опять какую-то ахинею в бланк вписал?

Тимофей фыркнул, разваливаясь в кресле: – Да кому какое дело? Главное – галочка в отчете. Помнишь, как на прошлом собрании Миронов полголосил за запрет облаков? «Чтоб солнце народное не заслоняли!»

– У Миронова хоть логика есть, – хмыкнул Игорь. – А после твоего законопроекта о «налоге на одиночество» три тысячи пенсионерок срочно вышли замуж за своих котов. И ничего, ЗАГС признал браки «социально-ориентированными».

Тимофей поморщился. Тот законопроект был чистой воды шуткой. Он проспорил коллегам по фракции, что сможет протащить через первое чтение самый абсурдный закон. Кто же знал, что депутаты примут его всерьез, да еще и с поправкой о «развитии института семьи среди нестандартных составов домохозяйств»?

Они фыркнули в унисон, вспоминая, как Тимофей на новогоднем банкете, изображая ракету, уронил торт в аквариум со стерлядью.

– А помнишь, как ты на юбилей спикера, – Игорь перешел на драматический шепот, – принес ему в подарок методичку ЦК КПСС восемьдесят пятого года? И он принял ее за «инновационную программу развития»?

– Еще бы! – заухмылялся Тимофей. – Потом полгода все министерства переписывали свои стратегии развития под «новую концепцию». И никто, представляешь, НИКТО не заметил, что там до сих пор есть пункт о «противостоянии империалистическому лагерю во главе с США» и «развитии стахановского движения среди сборщиков микрочипов».

– Эх, Игорек, – вздохнул Сорокин, глядя на потолок с лепниной в виде дубовых листьев. – Вчера Жора из бара говорил: «Ваши законы – как наши коктейли: чем непонятнее, тем быстрее с ног сшибают».

– Кстати о сшибании с ног, – Игорь придвинулся ближе, понизив голос до конспиративного шепота. – Ты слышал? Говорят, спикер готовит какую-то бомбу. Что-то про «новый формат взаимодействия власти и общества». Бродит по коридорам с таинственной улыбкой, как кот, сожравший канарейку вместе с клеткой.

Тимофей вздрогнул. В Думе ходило негласное правило: если спикер улыбается – жди беды. Последний раз, когда Аркадий Николаевич демонстрировал радость, был принят закон об обязательной установке в каждой квартире бюста «Символа национального величия» – с фотосенсором, реагирующим на недостаточно почтительные взгляды.

– Да ладно тебе, Игорек, – Тимофей постарался беззаботно отмахнуться, но внутри что-то неприятно екнуло. – Что он может придумать такого, чего мы еще не видели? Разве что заставит нас носить парики а-ля XVIII век и пудриться, как французский двор.

– Не искушай судьбу, – Игорь поправил узел галстука, на котором были вытканы миниатюрные двуглавые орлы, – Неспроста Марина Петровна твою писульку со скоростью света унесла. И кстати, у тебя пять минут до общего собрания. Спикер требует полного присутствия, вплоть до «молекулярного уровня».

Тимофей глянул на часы и застонал. Через пять минут его бедную похмельную голову ждет новая порция бюрократического безумия. А ведь когда-то, глядя на свое отражение в зеркале, он видел реформатора, человека, способного изменить систему…

«Система, – подумал Тимофей, поднимаясь с кресла, – она как трясина. Чем больше барахтаешься, пытаясь выбраться, тем глубже погружаешься. И вот ты уже не борешься с ней, а становишься ее частью, еще одним слоем этой вязкой, засасывающей массы».

С этой невеселой мыслью он поплелся на собрание, не подозревая, что его пьяные каракули вот-вот превратятся в бюрократическую гильотину, которая опустится на шею всего общества.