Второе дыхание

Воздух над набережной был еще прохладным. Солнце только-только начало карабкаться из-за горизонта, окрашивая туман над рекой в нежный лимонный цвет. Пахло мокрым асфальтом, тиной и немного ржавым железом от старых барж. Они кучковались у противоположного берега, представляя собой жалкое зрелище. Алиса бежала. Ее старенькие "адидасы" отбивали ритм на влажном асфальте, машинально перепрыгивая блестящие после ночного дождя лужи. Набережная была абсолютно пустой. Только она, крикливые чайки где-то возле моста и мяч. Старый, потертый до состояния мягкой замши мяч, она держала не под мышкой, а бережно прижимала к бедру. Фирменный логотип давно стерся, яркие полоски выцвели, но для Алисы он был как живым. Он все еще хранил пульс вчерашней тренировки. — Раз. Два. — выдыхала она в такт шагам. Сердце билось ровно и спокойно. Мышцы будто пели от радости самого движения. Не сбавляя темпа, перекинула мяч из правой руки в левую. Пальцы тут же обхватили его именно так, как и нужно. Указательный и средний немного врозь, большой страховал. Тот самый "хват связующего". — Алиса, пальцы! — зазвучал в голове строгий голос Ольги Петровны. — Это тебе не лопаты! — казалось, тренер шагает рядом. — Ты не держать мяч должна, а направлять! Чувствуешь разницу? — Чувствую, Ольга Петровна. — улыбнулась Алиса утреннему ветру. О да, теперь эту разницу она ни с чем не спутает. Даже идя по улице, Алиса ловила себя на том, что пальцы сами складываются в упругую "чашечку". Забавно даже. Раньше, когда Алиса занималась гимнастикой, то точно так же тянула носочек, сидя за партой в классе. Тело все помнит. Даже то, что порой так хочется забыть. Алиса свернула с центральной аллеи на заросшую тропинку, петляющую в сторону речного порта. Асфальт тут был ну совсем "убитый", весь в трещинах и буграх. Зато над головой шелестели зеленые своды, сквозь которые пробивались солнечные зайчики. Воздух казался густым, пахло прелыми листьями и ни с чем не сравнимым весенним коктейлем из лопнувших клейких тополиных почек. Горьковатый аромат кружил голову, а невидимые птицы в вышине уже вовсю устроили утреннюю перекличку. Алиса перешла на шаг. Сердце еще отстукивало бешеный ритм, но уже не от кросса, а от предвкушения. Впереди уже замаячила цель. Старая,  еще советских времен эстрада-"ракушка". Когда-то давным-давно здесь гремели летние концерты. Теперь же она выглядела как скелет кита, выброшенного на берег. Прогнившие доски сцены съехали, крыша провалилась, выставляя напоказ ржавые металлические балки. Зато бетонный парапет был совершенно целехонький. Широкий, гладкий, уже подогретый утренним солнцем, так и манил к себе приглашающе. Это было секретное место Алисы. Она уже целый месяц прибегала сюда каждое утро. С самого первого дня каникул. Алиса остановилась, жадно хватая ртом влажный воздух. Потянулась руками в небо, услышав приятный хруст между лопатками. Инстинктивно зажмурилась, ожидая привычного укола боли, но ничего не произошло. Только приятная теплота в мышцах. Алиса уселась на нагретый бетон, болтая беззаботно ногами. Мяч пристроила рядом, поглаживая потертую кожу. Далеко внизу тяжело и медленно катилась река, похожая на темное стекло. У того берега лениво разворачивалась баржа с песком. От нее расходились спокойные волны, которые с убаюкивающим плеском разбивались о прибрежные камни. Алиса закрыла глаза. И тут же — щелк! Словно кто-то нажал кнопку "Play" в голове, а память услужливо подсунула картинку. Не реку, не солнце, а зал. Тот злополучный гимнастический зал. Выские потолки, окна во всю стену, слепящий микс солнечных лучей и белого света ламп. И запах. Этот запах невозможно забыть,  даже если очень захочешь. Резкое амбре лака для волос, пыль магнезии, въевшийся дух резинового ковра и пота. Из колонок оглушительно орет музыка. Кажется, Чайковский, "Времена года"? Алиса в центре ковра, в черном, расшитом пайетками купальнике. Пальцы уверенно сжимают палочку с лентой (той самой, сиреневой с серебром, которую мама привезла из Москвы). Лента послушно вьется вслед за рукой, рисует в воздухе идеальные восьмерки и спирали, взлетает вверх и Алиса летит вместе с ней. Прыжок. Резкий, на пределе возможностей, прогиб назад. Перед глазами на долю секунды мелькает потолок, слепящие лампы... И в этот момент раздался хруст. Он был едва слышим. Никакого тебе треска ломающейся ветки. Тонкий, мерзкий звук где-то глубоко внутри. Ее тренированное до абсолютного автоматизма тело вдруг разом отказалось слушаться. Просто выключилось и все. Мышцы спины скрутило дикой, парализующей судорогой. Алиса даже не смогла вскрикнуть от боли. Она рухнула на ковер, подвернув под себя руку. Музыка еще гремела на весь зал, а лента, продолжая свой красивый полет, медленно опустилась сверху и накрыла ее лицо. А потом нахлынула боль. Не та привычная и знакомая до слез от растянутых связок или свежих синяков. Страшная агония зарождалась где-то в позвоночнике и жидким огнем растекалась по всему телу, до кончиков пальцев и корней волос. Алиса парализованная лежала на ковре, не в силах даже вдохнуть. Она смотрела остекленевшим взглядом в потолок, где в резком свете прожекторов медленно и лениво кружились пылинки. Ей еще почему-то пришло на ум, что они очень красивые. Безумно красивые, невесомые белые пылинки. — Алиса! — пробился сквозь боль сорванный голос Ирины Борисовны. Топот ног. Чьи-то руки (кажется, девчонок из команды) попытались ее поднять, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. — Не трогайте ее! Все назад! Скорую вызывайте, живо! А дальше все схлопнулось в сплошной, пульсирующий ком. Носилки. Вой сирены (или это так страшно звенело в ушах?), бесконечные больничные коридоры, запах хлорки и лекарств до тошноты, белая труба томографа... Алиса до смерти боялась задохнуться в этом тесном гробу, но не могла даже пальцем шевельнуть, чтобы подать знак. Потом над ней склонилось усталое лицо врача, в очках с тонкой золотистой оправой. — Стрессовый перелом поясничного позвонка. — услышала его слова. — L4-L5. В вашем возрасте это огромная редкость, но в большом спорте, увы, случается. Микротравмы копились годами, а этот прыжок... он стал последней каплей. Если соблюдать строжайший режим, то, пожалуй, обойдемся без операции. Но... Врач замолчал, медленно стянул очки и зачем-то принялся протирать их краем белого халата. Посмотрел на маму Алисы, потом перевел тяжелый взгляд на нее. И в эту мучительную секунду Алиса все поняла. Поняла, что он тянет время. Ему невыносимо тяжело произнести это вслух. — Никаких нагрузок, никаких прыжков. — врач тяжело вздохнул. — Никакого спорта. Вообще. Никогда. Мама не заплакала. Алиса могла по пальцам одной руки пересчитать моменты, когда видела ее слезы. Но сейчас эта железная женщина в один момент вдруг стала серой. В буквальном смысле. Кровь отхлынула от лица, превратив ее в жутковатую гипсовую статую с неживыми чертами. Только побелевшие пальцы,  вцепившиеся в ремешок сумки, мелко и предательски дрожали, выдавая ее состояние. А Алиса… Алиса тогда вообще ничего не поняла. До сознания долетали только страшные обрывки — "перелом", "позвонок", "операция". А беспощадный смысл фразы "никакого спорта никогда" пробил стену шока спустя несколько дней. И вот тогда, лежа в душной больничной палате, она впервые разрыдалась. Завыла в голос. Не от боли. От понимания того, что мир, в котором она жила с четырех лет, мир упругого ковра, адреналина соревнований,  мир взлетающих лент и сумасшедшего чувства полета, просто захлопнул перед ней дверь. Наглухо и навсегда. Алиса резко открыла глаза, возвращаясь в реальность. Река все так же равнодушно несла свои воды, баржа давно скрылась за поворотом, а солнце стало припекать по-настоящему. Где-то затарахтела моторка. Видимо, рыбаки спешили на утренний клев. Алиса тяжело сглотнула, судорожно вцепившись в мяч. Нет, плакать она не собиралась, давным-давно отучила себя реветь из-за прошлого. То был просто спазм, возвращавшийся вместе с воспоминаниями о том проклятом дне. А прокручивала она его в голове слишком часто. "Все, стопе. — Алиса тряхнула головой, стряхивая оцепенение. — Пора возвращаться в реальность. Маме скоро уходить на смену. И если она обнаружит мое отсутствие, начнется допрос с пристрастием. Мне это надо?  Нисколечко не надо". Она спрыгнула с парапета, наклонилась, чтобы перевязать шнурок на кроссовке и вдруг замерла. В пояснице что-то тихо щелкнуло. Без боли. Просто… напомнило о себе. Как несмазанная дверная петля. Как старый шрам, который вроде и зажил давно, но все равно противно ноет при смене погоды. Алиса медленно, очень осторожно выпрямилась. И привычным движением прижала левую ладонь к пояснице, чуть выше копчика. Она делала это бессознательно, как моргала или дышала. Просто однажды через пару месяцев после выписки вдруг поймала себя на том, что рука сама постоянно тянется к спине. Проверить, убедиться, что все на месте. Что она может двигаться дальше. Сейчас все было в норме. Просто короткое напоминание, просто эхо. Алиса шумно выдохнула, окончательно распрямилась, подхватила мяч и зашагала домой. В кармане шорт вдруг требовательно завибрировал телефон. А потом утреннюю тишину безжалостно разорвала резкая трель звонка. Звук был таким громким, что Алиса вздрогнула от неожиданности. Она вытащила мобильник, глянула на экран  сердце ухнуло куда-то в желудок. На дисплее светилось: "Ирина Борисовна (гимнастика)". Алиса уставилась на эти буквы, будто они могли ужалить. Тренер, который вел ее с четырех лет. Который ставил ей каждый жест, орал до хрипоты, когда она халтурила, и до хруста в ребрах обнимал после побед. В тот проклятый вечер Ирина Борисовна примчалась в больницу и три часа просидела на жесткой банкетке в коридоре. К Алисе ее так и не пустили, а после выписки она звонила каждую неделю. Сперва осторожно интересовалась самочувствием, затем стала звать "просто зайти в зал, посмотреть на девчонок, развеяться". А потом звонки прекратились. Видимо, до нее дошло, что Алисе от этого только больнее. Они не общались почти год. И тут звонок. В пятнадцать минут седьмого утра. Алиса не могла даже придумать причину этого звонка. Что стряслось? Большой палец завис над зеленой кнопкой, мелко дрожа замер и... скользнул влево. Вызов отклонен. Алиса сунула потухший телефон обратно в карман, стараясь не думать о том, что только что сделала. Сердце колотилось как бешеное, даже быстрее чем после самого жесткого кросса. Она не могла сейчас говорить. Только не с Ириной Борисовной. Не после того, как только что память с садистким удовольствием прокрутила перед глазами тот день. "Позже. Я  перезвоню позже. — Алиса подхватила с бетона свой волейбольный мяч. — Или никогда". Привычно прижав мяч к бедру, побежала домой. Вдоль реки, по пустой аллее, мимо высоток с еще темными, спящими окнами, мимо сонных дворников в оранжевых жилетах. Она бежала, ускоряя темп, надеясь, что встречный ветер выбьет из головы все эти мысли. А заодно и нарастающее чувство вины. Квартира встретила Алю густым ароматом кофе. Его она узнала бы из тысячи. Сваренный в турке, с едкой горчинкой пережаренного зерна. Мама почему-то всегда пережаривала кофе. Вовсе нее потому, что не умела, а просто любила, чтобы он был почти черным, как деготь. — Нормальный кофе должен быть горьким. — любила повторять она. — А сладкий пусть пьют те, кому просыпаться не надо. Мама сидела за крошечным столом, вплотную придвинутым к окну. В бледном утреннем свете она выглядела старше своих сорока трех. Потухший взгляд, глубокие морщинки в уголках губ, которые еще пару лет назад были едва заметны... На спинке стула висел свежий, накрахмаленный до хруста белый халат. На столе остывала чашка с тем самым дегтярным кофе и лежал надкусанный бутерброд. — Доброе утро. — бросила Аля, сразу ныряя в холодильник. — Как дежурство? — Доброе. Все как обычно. Двенадцать часов на ногах, три экстренных по скорой, один летальный. Стандартно. Мама произнесла это будничным тоном, будто отчитывалась о покупках в маркете. Наверное, за пятнадцать лет в приемном покое она научилась выключать все эмоции. А вот Алиса так и не могла. Каждый раз, когда слышала это сухое слово "летальный" внутри все сжималось в ледяной комок. — Как пробежка? — спросила мама, не подняв взгляда от чашки. — Супер. — Аля достала пакет кефира, налила в стакан. — Погодка отпад, народу вообще никого. Двигалась Алиса автоматически, даже не глядя на свои руки. Все мысли сжались в пружину в ожидании того, что же мама спросит дальше. И как страшно на это отвечать. — Как спина? — наконец подняла на нее глаза. Ну вот. Контрольный выстрел,  как говорится. Своеобразный обязательный утренний ритуал. "Спина как?" — "Нормально". "Точно?" — "Точно". Мама кивнет, отведет взгляд и обе они сделают вид, что поверили друг другу. — Отлично. — соврала, не моргнув глазом. — Совсем не беспокоит. Ложь прозвучала идеально. Алиса почти поверила себе сама. — Алис... — Мам, я в душ, ладно? А то вся мокрая после кросса. — залпом проглотила кефир, бросила стакан в раковину и пулей выскочила из кухни. Она прекрасно знала, что мама могла сказать далее. "Алиса, давай сходим к врачу? Сделаем контрольный снимок. Полтора года уже прошло, надо проверить динамику". А Аля снова бы придумала тысячу отговорок про школу, про усталость, про отсутствие времени и кучу других. Потому что этот контрольный снимок для нее означал бы только одно. Конец. Мама узнала бы правду, которую Аля тщательно скрывала все эти полтора года. Раскрылось бы наличие липовой медицинской справки, которую Аля купила в интернете, чтобы пробиться в волейбольную секцию. Узнала бы про тренировки, про прыжки, про то, что ее дочь... каждый день буквально играет с огнем. Это была бомба замедленного действия. И Алиса всеми фибрами души чувствовала, как тикает таймер. Ванная комната была маленькой, старой. Плитка с выцветшим орнаментом и чугунная ванна на львиных лапах досталась от прежних хозяев. Но Алиса любила запереться здесь, включить воду и посидеть в тишине. Она повернула кран до упора. Ударила вода, заглушая все звуки, пар начал заполнять маленькую комнату, оседая на кафеле влажной пленкой. Алиса стянула пропахшую потом футболку, шорты, белье. Бросила взгляд на свое отражение в мутном уже зеркале и шагнула под горячие струи. Вода обожгла плечи, потекла по спине. Алиса стояла неподвижно и смотрела, как капли срываются с кончиков волос. В шуме воды растворялись все звуки — и утренний крик чаек, и голос мамы, и... звонок, который она сбросила. Но мысли никак не растворялись. "Ирина Борисовна (гимнастика)". Что ей нужно? Почему сейчас? Почему после томительного года молчания? Алиса знать не хотела. И в то же время умирала от желания узнать. "Может она просто хотела поздравить с днем рождения? Нет, день рождения у меня в марте. Может, ошиблась номером? Тоже вряд ли. Может... Может, случилось что-то хорошее? Или, наоборот, плохое?" Алиса вспомнила строгий, с хрипотцой голос Ирины Борисовны. Тренер много курила, хотя старательно скрывала это от всех. — Спина это не приговор, Алиса. Если нельзя в художественную, найдем что-то другое. Ты талантлива, так что не зарывай этот талант в землю. Это было год назад при, последнем разговоре. Алиса еще отмахнулась тогда, сказав, что подумает. Да так и не перезвонила. И вдруг этот звонок в шесть утра. Вода текла по лицу, а  вместе с водой потекли и слезы. Алиса даже не заметила, когда они полились. Она всхлипнула. Один раз, другой и закусила губу, чтобы не завыть, не потревожить маму. Через какое-то время слезы кончились. Алиса выпрямилась, вытерла лицо ладонями и выключила кран. Она выдохнула и закрыла глаза. Пятнадцать минут покоя. Целых пятнадцать минут, когда можно было не врать. Когда можно было позволить быть просто уставшей, напуганной семнадцатилетней девчонкой. Потом она оделась и вышла из ванной. Начинался новый день. С тренировками, с командой, с враньем и страхом. Потом она, возможно, все-таки наберет номер Ирины Борисовны. Или не наберет. Но это будет потом.