ГЛАВА 10 Баня в камне.
Мы шли ещё час, а может, два — время в этих проклятых пещерах потеряло смысл. Усталость въедалась в кости, становясь второй кожей. На руках, лице, в волосах — липкая смесь пота, пыли и чего-то едва уловимого, сладковато-горького, что осталось от Сада. Этот налёт казался осквернением. Я чувствовала, как он закупоривает поры, мешает дышать кожей. Кай шёл молча, но я видела, как он время от времени с отвращением проводит рукой по шее, стирая воображаемую грязь. Мы оба жаждали одного — смыть с себя этот день. Этот ужас.
Когда мы наткнулись на источник, это показалось чудом. Узкая щель в стене вела в небольшой грот, изнутри которого доносилось мягкое журчание и струился тёплый, влажный воздух, пахнущий минералами и чистым камнем. Кай зажёг светящийся кристалл и просунул его внутрь.
— Источник, — констатировал он, и в его голосе впервые за много часов прозвучало что-то, кроме усталой решимости. — Горячий. Чистый. Согретый земным жаром.
Он вошёл первым, оценивая обстановку. Я последовала. Грот оказался просторнее, чем казалось. В центре бил из расщелины небольшой фонтанчик почти кипящей воды, которая стекала в природную чашу, вымытую в камне. Вода переливалась через край чаши в более крупный, но неглубокий водоём, где успевала остыть до приятной, обволакивающей температуры. Пар мягко клубился под низким сводом. Это была баня. Самая настоящая, созданная самой природой, как будто в насмешку над всеми искусственными кошмарами, что мы только что пережили.
Воздух здесь пах только камнем, водой и теплом. Никакой сладкой гнили. Никаких намёков на Веррика. Это место было вне его власти. Убежище.
Мы стояли на краю, глядя на эту благодать, и жажда очищения стала физической, нестерпимой.
— Мы можем… — начала я и запнулась. Мысль о том, чтобы раздеться здесь, рядом с ним, вызвала прилив тепла к лицу, никак не связанного с паром.
Кай, кажется, читал мои мысли. Он откашлялся, его взгляд скользнул по водной глади, потом по мне, и так же быстро отскочил.
— Я посторожу снаружи, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу. Его предложение было логичным, рыцарским и… невыносимым. Мысль о том, что он будет сидеть в пыльном коридоре, пока я буду наслаждаться теплой водой, казалась чудовищно несправедливой.
— Подожди, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Он остановился. — Здесь… достаточно места. На двоих. — Я указала на каменную гряду, естественным образом делившую большой водоём на две части. Она была невысокой, но достаточной, чтобы создать иллюзию приватности. — С приличным расстоянием.
Он обернулся, изучая моё лицо. Искал нерешительность, смущение. Я не отводила взгляд, хоть щёки и горели. Это был не вызов. Это было предложение здравого смысла. Мы оба воняли, мы оба были на грани, и мы оба нуждались в этом. Притворяться, что это не так, было глупо.
Он долго смотрел, потом медленно, почти невесомо кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я… с этой стороны.
Он выбрал дальнюю часть водоёма, за грядой. Я осталась у входа. Наступило неловкое, гулкое молчание, наполненное только звуком воды. Мы оба замешкались, не зная, как начать этот странный, интимный ритуал.
— Я… не буду смотреть, — пробормотал он, словно отвечая на мою невысказанную мысль, и решительно отвернулся, уставившись в каменную стену своей части грота.
Это помогло. Я, стараясь не шуметь, сбросила с себя грязный плащ, потом платье, сапоги. Ткань с неприятным шуршанием отстала от кожи. Воздух грота, тёплый и влажный, обнял моё тело, и я вздрогнула — не от холода, а от этого нового, незнакомого ощущения обнажённости здесь. Я быстро, почти по-воровски, шагнула в воду.
Тепло обожгло кожу приятным, почти болезненным образом. Я погрузилась глубже, пока вода не сомкнулась над плечами. Грязь отделялась пластами, видимыми в мерцающем свете. Я видела, как пот и пыль с моей кожи растворяются, образуя едва заметные облачка.
Чувствовала, как с ними уходит что-то ещё. Липкий налет чужого страха, прилипший к ауре.
Это было больше чем мытье. Это было отшелушивание слоев ужаса.
Я растирала кожу ладонями. Под пальцами она становилась новой — чувствительной, розовой, почти чужой. Это было тело Элиары, молодое и сильное. Но ощущения в нем были моими, алисиными.
Глубокое, почти животное удовольствие от тепла. От чистоты. От того, что боль и грязь наконец-то снаружи.
Я закрыла глаза, давая воде унести остатки дрожи из конечностей. Мысленно провела грань между «до» и «после».
«До» — это был запах тления из Сада. Леденящий ужас Зеркала Бездны.
«После» — вот это тепло. Этот пар. Этот тихий плеск с той стороны камня, где был он.
С той стороны доносились осторожные звуки — шелест ткани, лязг пряжки пояса, мягкий всплеск, когда он вошёл в воду. Потом — его сдавленный, глубокий выдох, полный такого же неподдельного облегчения.
Наступила тишина, нарушаемая только плеском воды и нашим дыханием. Неловкость не исчезла, она висела в воздухе, густая, как пар. Но она смешалась с чем-то другим — с острым, почти детским удовольствием от простой физической радости. После дней грязи, страха и напряжения это было ни с чем не сравнимо.
— Вода… мягкая, — произнесла я через каменную перегородку, просто чтобы разорвать тягостное молчание.
С той стороны последовала пауза.
— Да, — ответил он. Его голос, приглушённый стеной, звучал расслабленно, грубовато. — Как в горячих источниках у Родного Холма.
— Там, где живут твои родители?
— Ммм. Мы с отцом иногда ходили туда после долгого дня в кузнице. Смывать копоть и усталость.
Я представила его — подростка, с широкими, ещё не окрепшими плечами, рядом с коренастым умориком-отцом. Простую картину. Без магии. Без боли. Мне вдруг страшно захотелось увидеть его таким. Увидеть то, что было до трещин.
— А Булочка? — спросила я, чтобы гнать прочь слишком личные мысли.
Как по вызову, с того края чаши послышался недовольный фырк. Я приподнялась и увидела: Булочка сидел на краю, тыкая лапкой в воду и быстро отдергивая её. Он явно хотел быть с нами, но боялся намочить свою драгоценную шерстку.
— Он боится замочиться, — сказала я, не сдержав улыбки.
С той стороны раздался короткий, хриплый звук, который мог быть смехом.
— Уморик до кончиков когтей, — прокомментировал Кай. — Чистюля.
Мы снова замолчали. Но теперь молчание было уже не таким напряжённым. Оно было наполнено звуками купания.
Я мылила волосы каким-то корневым шампунем из своего мешочка. Аромат полыни и хвои смешался с минеральным запахом воды.
С той стороны доносился тот же запах — он тоже мылся. Это странное единство в действии, синхронность, о которой он не подозревал, заставляла меня улыбаться в темноту.
Мое тело, расслабленное теплом, начало напоминать мне о себе не только как об инструменте для выживания. Кожа под водой казалась шелковистой. Бедра округлыми. Грудь тяжелой от влаги.
Я чувствовала себя женщиной. Не беглянкой, не самозванкой. А просто женщиной в теплой воде.
И эта женщина слышала, как за камнем двигается мужчина. И ей было любопытно. Стыдно? Да. Но любопытно сильнее.
Мое воображение, отвыкшее за годы земного одиночества от такой дерзости, рисовало картины. Как вода обтекает впадину на его спине у позвоночника. Как мышцы на его животе напрягаются, когда он наклоняется, чтобы зачерпнуть воду.
Эти мысли не были пламенными. Они были исследующими, осторожными. Как если бы я впервые увидела что-то дикое и красивое и пыталась понять его устройство.
Потом я услышала, как он встаёт. Вода зашлёпала. Я замерла, слушая. Шаги — по камню, мокрые, тяжёлые. Он вышел. Он был совсем близко, всего в паре метров, за каменной грядой.
Я могла просто протянуть руку…
Я вжалась в воду глубже, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.
Через минуту зашевелилась и я. Чистота звала сильнее стеснения. Я выбралась из водоёма, дрожа от прохлады воздуха после тепла воды.
Ткань плаща была грубой, но внутри она была мягкой, от частого использования. Она обняла мое тело, впитывая влагу, и на мгновение я почувствовала себя в коконе, в безопасности.
Я вытерлась быстро. Но когда дело дошло до волос, движения замедлились. Я стояла, откинув голову назад, растирая длинные пряди. Чувствовала, как вода капает на спину и на каменный пол.
В этот момент уязвимости, с закрытыми глазами, я была максимально беззащитна. И максимально осознавала свое тело. Каждый мурашек от прохлады воздуха. Каждую каплю, скатывающуюся по позвоночнику.
Ожидание. Острое, до дрожи, ожидание того, что будет, когда я открою глаза. Что я увижу? Как он посмотрит? Сможет ли он скрыть то, что я мельком увидела в его взгляде у воды?
И в этот момент он вышел из-за гряды.
Он тоже был в полотенце — вернее, в большом куске ткани, обёрнутом вокруг бёдер. Верхняя часть его тела была обнажена. В свете кристалла, который он поставил на выступ, капли воды на его коже сверкали, как роса.
Я видела его тело — не идеальное, не статую. Широкие плечи. Сильные руки с рельефными мышцами и тонкими, белыми шрамами — следами старой работы или старых битв. Грудь, покрытая такими же светлыми, едва заметными в этом свете отметинами. Мокрые тёмные волосы падали на лоб.
Он вытирал лицо уголком ткани, и когда опустил руку, наши взгляды встретились.
Мы застыли.
Он — полуобнажённый, с каплей воды, скатившейся с виска на скулу. Я — в плаще, с мокрыми волосами, прилипшими к шее и щекам.
Воздух, который секунду назад был просто тёплым, вдруг сгустился. Стал тяжёлым, сладким, как нектар.
Я видела, как его взгляд скользнул с моего лица на мои плечи, обёрнутые тканью, на ключицы, оставшиеся открытыми. В его глазах не было пустоты. Там бушевало что-то тёмное, тёплое, голодное. Борьба.
Он сделал шаг вперёд. Неуверенный. Его рука поднялась, медленно, будто против его воли. Он потянулся не ко мне, а к капле воды, что застыла у меня на ключице, сверкая, как бриллиант.
Его пальцы остановились в сантиметре от моей кожи.
Дрожали.
Время остановилось, сжавшись в точку между его пальцами и моей кожей.
Я видела каждую деталь его лица так близко, как никогда. Мокрые ресницы, слипшиеся в темные острые веерки. Крошечную бледную ниточку шрама, пересекающую бровь. Легкую тень щетины на резко очерченной челюсти.
Его дыхание, согретое паром, коснулось моего лица.
Запах — чистого мужчины, теплой кожи и той же полыни, что была у меня в волосах. Это был не запах опасности или магии. Это был человеческий, простой, невероятно притягательный запах.
В его глазах я читала не просто желание. Я видела отражение собственного смятения. Видела, как в этой золотой глубине борются страх — страх разрушить хрупкое равновесие между нами, и жажда — жажда доказать, что это равновесие уже сдвинулось, безвозвратно изменилось после всех совместно прожитых кошмаров.
И в этой борьбе была правда, более честная, чем любой поцелуй.
Его рука дрожала не от слабости. Она дрожала от сдерживаемой силы. От колоссального усилия воли, которое он прикладывал, чтобы не сомкнуть эти сантиметры.
И в этот миг я поняла, что хочу, чтобы он перестал сдерживаться. Что моя собственная воля тает, как воск, под этим немым, горячим взглядом.
Я чуть приподняла подбородок, почти неуловимо. Это не было приглашением. Это было признанием. Признанием того, что дистанция в сантиметр — уже пытка.
От этого почти-прикосновения по всему телу пробежали мурашки. Дыхание перехватило.
Его глаза поднялись с моей кожи на мои губы. Вопрос в них был ясен и страшен. И соблазнителен.
Я не отстранилась. Я не могла. Я была прикована к месту этим притяжением, этим немым, вопрошающим взглядом.
В этот момент снаружи, из коридора, донёсся резкий, тревожный крик Булочки. Не писк, а полноценный, предупреждающий вой.
Напряжение между нами лопнуло, как мыльный пузырь.
Кай резко дёрнулся, его рука упала. В его глазах борьба сменилась мгновенной, привычной боевой готовностью.
— Одевайся. Быстро, — бросил он, голос снова стал жёстким, безличным.
Он развернулся и почти побежал к своей одежде.
Мы одевались в гробовой тишине, если не считать нашего учащенного дыхания и шороха ткани. Адреналин бил в виски. Но под ним, глубже, стучала другая кровь — горячая, смущенная, разбуженная.
Мои пальцы плохо слушались, путаясь в шнуровке платья.
Я видела, как он натягивает куртку резкими, отрывистыми движениями. Как будто стараясь запечатать обратно то, что едва не вырвалось наружу.
Он не смотрел на меня. Но я чувствовала это напряжение — не то, что было до, а новое. Оно висело между нами тяжелой, звонкой струной, которую задели, и теперь она гудела. Наполняла грот незвучащей, но ощутимой вибрацией.
То, что случилось (а ничего не случилось, и это было главным), уже нельзя было отменить. Мы перешли какую-то черту, даже не коснувшись друг друга.
И теперь, собираясь идти навстречу новой опасности, мы несли это знание с собой. Как тайный, обжигающий груз. Который одновременно пугал и давал странную, непоколебимую уверенность.
Что бы ни ждало впереди, мы уже не были просто союзниками. Мы были людьми, которые видели друг друга на грани. И отступили.
Но эта грань теперь была нашей общей территорией.