Глава 2. ЯЗЫК ТЕЛА

Крествуд-драйв оказалась улицей старых денег: платаны в два обхвата, кованые ограды, дома, отступившие от дороги на глубину недоверия. Номер девять стоял последним, у самого парка, – викторианский особняк темного кирпича, узкие окна, шиферная чешуя башенки. Асти пришел на одиннадцать минут раньше и потратил их на периметр.

Забор два метра, поверху – свежая проволока, замаскированная плющом. Камера над воротами. Вторая – под карнизом, смотрит на подъездную дорожку. Газон стрижен, но клумбы пусты: за домом ухаживают наемные руки, не хозяйские. Дом-крепость, притворяющийся домом-музеем.

Дверь открылась прежде, чем он коснулся звонка.

– Мистер Киннер. Вы рано, – сказал человек в проеме. – Пунктуальность – вежливость королей. Ранний приход – привычка разведчиков.

Доктору Марселю Дюрану было под шестьдесят. Седая борода, подстриженная с геометрической точностью. Очки в тонкой стальной оправе, за ними – серые глаза цвета мокрого шифера. Твидовый пиджак, из нагрудного кармана – дужка вторых очков. Руки он держал перед собой, ладонями вверх, – жест открытости из учебника по расположению собеседника.

Ладони открыты, но большие пальцы спрятаны – контролируемая открытость. Фальшивка. И он ждал у двери: значит, смотрел в камеру. Значит, хотел, чтобы я знал, что он смотрел.

Кабинет доктора Дюрана пах старыми книгами и дорогим табаком. Африканские маски на стенах наблюдали за Асти, их пустые глазницы следили за каждым движением.

Маски. Как удобно. Он окружил себя символами скрытых лиц. Компенсирует собственную потребность прятаться.

Асти считал их машинально – привычка упорядочивать. Одиннадцать масок. Двенадцатое место на стене пустовало: невыгоревший прямоугольник обоев, крючок. Одну маску сняли. Недавно.

– Присаживайтесь, мистер Киннер. – Дюран жестом указал на кожаное кресло. – Или вы предпочитаете «Асти»?

Проверяет границы. Использует имя без разрешения – тест на подчинение.

– Мистер Киннер будет достаточно.

Дюран кивнул, делая пометку в блокноте.

Пишет левой рукой, хотя ручка лежала справа. Переученный правша. Травма детства? Или маскировка?

Кресло для пациента стояло спинкой к двери и лицом к окну – свет бил Асти в лицо, оставляя Дюрана силуэтом. Классическая допросная география. Асти передвинул кресло на четверть оборота, к стене, и сел.

Дюран проследил за маневром поверх очков. Уголок его рта дрогнул.

– Вы всегда садитесь спиной к стене?

– Вы всегда сажаете пациентов против света?

– Туше, – Дюран сложил пальцы домиком. – Что ж, обойдемся без шахматной разминки. Расскажите о вчерашнем эпизоде.

Асти смотрел в серые глаза доктора, читая микродвижения.

Зрачки расширились на слове «эпизод». Предвкушение. Он уже знает, что произошло. Играет со мной.

– Я очнулся в переулке. Рядом была мертвая женщина. На моих руках – кровь.

– И что вы почувствовали?

Наклон головы влево – искренний интерес. Но уголок рта дрогнул – подавленная улыбка. Ему нравится это.

– Ужас. Растерянность. Вину.

– Вину? – Дюран поднял бровь. – Вы уверены, что это были вы?

Вопрос-ловушка. Проверяет степень диссоциации. Хочет знать, помню ли я хоть что-то.

– А вы уверены, что это был не я, доктор? – Асти выдержал паузу. – Вы написали мне «знаю о вашей проблеме» до того, как о теле сообщили в новостях. Хронология любопытная.

Дюран не моргнул. Ни одна мышца не дрогнула, и это само по себе было ответом: нормальные люди моргают, когда их ловят. Не моргают те, кто отрепетировал.

– Я слежу за определенным... профилем происшествий в этом городе, мистер Киннер. Профессиональный интерес. Когда в Нью-Метрополис приезжает человек с вашим анамнезом, а наутро в переулке находят тело – я умею складывать два и два.

– Откуда вам известен мой анамнез?

– Ваш отец, – Дюран снял очки и принялся протирать их замшевой салфеткой, неторопливо, кругами, – был выдающимся исследователем. Мы состояли в переписке. Давно. Его наблюдения за... одним юным пациентом... публиковались в закрытых сборниках. Без имен, разумеется. Но когда ко мне обращается Асти Киннер из Оук-Вэлли – сопоставить несложно.

Ложь, слепленная из правды. Переписка – возможно. «Обращается» – нет: это он написал первым. Он переставил нас местами – классика газлайтинга, мелкая, почти незаметная. Проверяет, замечу ли.

Асти заметил. И промолчал. Пусть думает, что не заметил, – пусть играет в поддавки.

– У меня были провалы в памяти и раньше. В Оук-Вэлли.

Упоминание деревни заставило доктора выпрямиться.

Напряжение в плечах. Сжал челюсть. Он знает про Оук-Вэлли больше, чем показывает.

– Расскажите о первом эпизоде.

Лес. Октябрь. Дым палой листвы. – Мне было четырнадцать. Я пошел в лес за грибами. Очнулся возле мертвого оленя. Отец нашел меня.

Дюран делает пометки. Слишком быстро. Он не записывает мои слова. Рисует. Символы?

– Ваш отец... какова была его реакция?

– Страх. Но не удивление. Будто он ждал этого.

Резкий вдох. Еле заметный. Я задел что-то важное.

– А ваша матушка? – голос Дюрана смягчился на градус, ровно настолько, насколько смягчают голос профессионалы, подводя пациента к минному полю. – Она дожила до этого... дара?

– Мать умерла, когда мне было двенадцать.

– Пожар, – сказал Дюран. Не спросил.

Тишина легла между ними, плотная, как войлок. Асти услышал часы на каминной полке – механические, с сухим, острым тиканьем. Раз в секунду. Он поймал себя на том, что дышит в такт.

– Я не говорил, что был пожар.

– Оук-Вэлли – маленькая деревня, мистер Киннер. Большая трагедия. Об этом писали. – Дюран вернул очки на переносицу. – Что вы помните о той ночи?

– Ничего.

– Совсем ничего? – зрачки за стеклами расширились, медленно, как объективы на длинной выдержке. – Двенадцатилетний мальчик теряет мать – и не помнит ни дыма, ни похорон, ни собственных слез?

– Защитная амнезия. Так сказали врачи.

– Врачи, – Дюран произнес это слово, как произносят названия вымерших животных. – Что ж. Возможно, они были правы. А возможно, ваша память – не пустыня, а архив с опечатанными дверями. Давайте попробуем гипноз. Это поможет восстановить воспоминания.

Асти напрягся. Что-то в голосе доктора изменилось. Тембр стал ниже, ритм речи замедлился.

Нейролингвистическое программирование. Он уже начал индукцию. Профессионал.

– Я сам практикую гипноз, доктор. Знаю, как это работает.

– Тем лучше. Вам будет проще войти в транс.

Маятник закачался перед глазами. Асти следил за его движением, анализируя технику.

Классический метод. Фиксация внимания. Монотонные движения. Но что-то не так с ритмом. Слишком сложный рисунок. Три коротких колебания, пауза, два длинных. Три – пауза – два. Это не гипноз. Это код. Морзянка для подкорки.

Голос Дюрана стал тише, обволакивая сознание.

– Расслабьтесь. Следите за маятником. Позвольте воспоминаниям всплыть...

Комната поплыла. Маски на стенах вытянулись, глазницы поехали вниз, как воск. Тиканье часов слилось с пульсом, и где-то на самом дне этого сплава Асти услышал – или вспомнил, что слышит, – тонкий ровный писк, идущий ниоткуда, изнутри, из белизны. Асти почувствовал, как контроль ускользает.

Нет. Сопротивляйся. Он пытается внедрить что-то. Команду? Триггер?

– Стоп! – Асти резко встал. Кресло проехало по паркету с коротким визгом. – Что вы делаете?

Дюран откинулся в кресле, лицо непроницаемо.

– Всего лишь стандартная процедура. Вы сопротивляетесь лечению.

– Я сопротивляюсь манипуляции.

Повисла тишина. Маски на стенах ухмылялись.

Его поза изменилась. Расслабленность исчезла. Хищник, готовый к прыжку. Я раскрыл его игру слишком рано.

– Знаете, что любопытно, мистер Киннер? – Дюран поднялся, одернул пиджак. Голос его снова стал светским, гладким, но глаза остались холодными, как инструменты на лотке. – Пациенты с вашей картиной обычно умоляют о гипнозе. Они готовы на все, лишь бы заглянуть в свои провалы. Вы – сопротивляетесь. Как думаете, почему?

– Просветите.

– Потому что часть вас уже знает, что там, – он улыбнулся в бороду, – и защищает вас от этого знания. Весьма... деятельно защищает.

Слово упало точно, как скальпель в лоток. Защищает. «Я ЗАЩИЩАЮ ТЕБЯ» – косые перекладины на запотевшем зеркале. Совпадение? Или он знает, что пишет Джек, – потому что читал такие надписи раньше? У других?

– На сегодня достаточно. Но подумайте вот о чем: если не вы убили ту женщину – то кто?

Выходя из особняка, Асти заметил камеру наблюдения над дверью. Третью по счету. Красный светодиод горел ровно.

Он записывает все сеансы. Зачем? Коллекционирует? Или изучает?

У ворот Асти обернулся. В узком окне башенки стоял силуэт – неподвижный, серый, с бородой, – и смотрел ему вслед, не скрываясь. Дюран хотел, чтобы его видели. Наблюдение, которое не прячется, – это не наблюдение. Это метка. Так волк метит границу: знай, чья территория.

Ошибка, доктор. Я вырос среди охотников. Метки читаю с детства.

Путь до колледжа занял двадцать минут. Готические шпили Святого Михаила возвышались над кампусом, как каменные стражи.

Горгульи на карнизах. Защитники или наблюдатели? В этом городе трудно отличить одно от другого.

Декан Элизабет Грант встретила его у входа.

Прямая осанка – военное прошлое. Морщины у глаз – привычка щуриться на солнце и в оптику. Разведка, не снайпер. Она оценивает меня.

– Доктор Киннер, рада видеть вас. Вживую вы выше, чем по видеосвязи. Ваша аудитория готова.

«Доктор» – подчеркивает статус. Устанавливает иерархию. «По видеосвязи» – то самое собеседование месячной давности. Асти попробовал вспомнить его: экран, прямоугольник, эта женщина в прямоугольнике... и все. Ни одного вопроса. Ни одного своего ответа. Месяц – не срок для амнезии. Он запомнил цвет лака на ногтях риелтора и не запомнил собственное собеседование.

– Что-то не так, доктор Киннер?

– Все в порядке. Дежавю.

– Здесь это бывает, – Грант позволила себе четверть улыбки. – Зданию сто сорок лет. Оно старше всех наших воспоминаний.

Аудитория 101 гудела от голосов. Асти остановился у двери, наблюдая.

Стая приматов в действии. Альфа-самец у окна – футболист, судя по куртке. Бета-самки вокруг соревнуются за внимание. Омега в углу – очки, сутулость, избегает контакта. Социальная иерархия неизменна тысячелетиями.

Он вошел. Проектор был включен и светил на пустой экран – ровным, мертвенно-белым прямоугольником. Асти на секунду задержал на нем взгляд, и белизна качнулась ему навстречу, как вода. Он моргнул и отвернулся.

– Добрый день. Я доктор Киннер. И сегодня мы поговорим о том, что делает нас людьми.

Шум стих. Десятки глаз уставились на него.

Оценивают. Проверяют на прочность. Как любая стая при появлении чужака.

– Кто может сказать, что отличает человека от животного?

Рука поднялась в первом ряду. Девушка с короткой стрижкой и пирсингом в брови.

– Разум? Способность мыслить абстрактно?

– Хороший ответ. Но шимпанзе тоже способны к абстрактному мышлению. Что еще?

Футболист у окна фыркнул.

Демонстрация превосходства. Типичное поведение доминантного самца при угрозе статусу.

– А может, душа? – предложил кто-то из задних рядов.

Асти улыбнулся.

– Интересная концепция. Но как мы измерим душу? Как докажем ее существование?

– Как в «Декстере»! – крикнул футболист, срывая пару смешков. – Там у чувака вместо души – темный попутчик!

Смех. Сериалы – их общая мифология, их эпос. Асти почувствовал, как слово «попутчик» царапнуло что-то под ребрами, и не стал выяснять, что именно.

– Отчасти вы правы, мистер...

– Брэдли.

– Мистер Брэдли смотрит телевизор, но делает это вдумчиво, – Асти дождался второй волны смеха и оседлал ее: – Массовая культура давно поняла то, что наука боится произнести вслух.

Он подошел к доске и написал: «МАСКА».

– Вот что делает нас людьми. Способность носить маски. Скрывать истинное «я». Животные не притворяются. Они всегда честны в своих намерениях.

Тишина. Задумались. Хорошо. Семя посеяно.

– У римлян был бог, – Асти вывел рядом второе слово: «ЯНУС», – двуликий страж дверей и переходов. Одно лицо смотрит вперед, другое – назад. Римляне не считали его чудовищем. Они молились ему первому, раньше Юпитера. Потому что понимали: всякая дверь, всякий порог, всякий человек – двулик. Вопрос не в том, есть ли у вас второе лицо. Вопрос в том, знакомы ли вы с ним.

– Каждый из вас сейчас носит маску. Студента. Друга. Бунтаря. Но кто вы на самом деле?

Голос пришел от окна, из заднего ряда, – негромкий, но он лег в паузу так точно, что достиг кафедры:

– А вы, профессор? Какую маску носите вы?

Асти нашел ее взглядом. Рыжие волосы, бледное лицо, серый кардиган не по погоде. Она сидела у самого окна, отдельно от всех, на ряд выше остальных, и никто из студентов не обернулся на ее голос. Ни один. Стая всегда оборачивается на новый звук. Эта – не обернулась.

Умница. Контратака. Проверяет, практикую ли то, что проповедую.

– Отличный вопрос, мисс...

– Эмма. Эмма Уиткрофт.

– Мисс Уиткрофт. Я ношу маску преподавателя. Профессионала. Человека, у которого есть ответы.

Он сделал паузу.

– Но под ней... под ней может скрываться что угодно. Даже монстр.

Класс замер. Асти почувствовал, как атмосфера изменилась.

Страх. Любопытство. Возбуждение. Они почувствовали опасность. И их это притягивает.

После лекции он задержался у кафедры, листая журнал группы, – привычка сверять списки, упорядочивать стаю поименно. Брэдли. Коэн. Ливингстон... Он прошел список дважды.

Фамилии Уиткрофт в журнале не было.

Вольнослушательница. Бывает. Он закрыл журнал и не позволил себе додумать, почему из тридцати лиц аудитории он, человек, запоминающий лица профессионально, помнил ее – и не помнил, как она вошла.

После лекции Асти вышел во двор. Дождь начал моросить, превращая асфальт в зеркало.

Отражения. Везде отражения. Город показывает мне самого себя.

– Профессор Киннер?

Он обернулся. Эмма Уиткрофт стояла под каменной аркой, в сухом полукруге тени. Дождь очерчивал арку серебряной шторой, и девушка за этой шторой была матовой, приглушенной, без бликов – глаз зацепился за это и не нашел слова.

– Могу я задать вопрос? Не как студентка.

Наклон головы. Прикушенная губа. Нервничает. Но решительна.

– Конечно.

– Вы действительно верите, что под маской может скрываться монстр?

Асти посмотрел ей в глаза.

– А вы нет?

Она помолчала.

– Моя сестра думает, что я сбежала, – сказала она наконец. Голос у нее был ровный и очень усталый – так говорят о давно решенном. – Все так думают. Полиция закрыла дело: «покинула город добровольно». Но я бы никогда ее не оставила. Никогда. Она младше. Она... она до сих пор ищет.

Дрожь в голосе. Подлинная боль. И грамматика – вывернутая, зазеркальная: пропавшие не говорят о себе «я сбежала». О пропавших говорят другие. Она ищет ответы.

– Простите... вы сказали – ваша сестра думает?

– Я знаю, что она думает. – Эмма смотрела сквозь дождь, куда-то за его плечо. – Сестры знают. Скажите, профессор... если вы правы насчет масок – как узнать монстра? Как увидеть его истинное лицо?

Дождь усилился. Асти смотрел на свое отражение в луже.

Как узнать монстра? Посмотри в зеркало, Асти. Посмотри внимательно.

– Иногда, мисс Уиткрофт, монстр сам не знает, что он монстр.

– Да, – сказала она тихо. – Я тоже так думаю. Поэтому его никто и не остановил.

Порыв ветра швырнул дождь под арку. Асти на секунду прикрыл глаза от брызг, а когда открыл, под аркой было пусто. Только серая штора воды и мокрый камень, на котором не осталось сухого силуэта.

Быстро ушла. Студенты умеют исчезать, как коты.

Он почти убедил себя.

У кованых ворот кампуса его ждали. Мужчина лет пятидесяти, мятый плащ, галстук, ослабленный до состояния капитуляции. Он стоял под козырьком, не прячась, и катал в пальцах правой руки монету – по костяшкам, туда и обратно, отработанным до безмыслия движением.

Полицейский. Стойка, взгляд, ботинки. Монета вместо сигареты или стакана – замещающая моторика завязавшего. Тяжелый случай: завязавшие из упрямства самые цепкие.

– Доктор Киннер? Детектив Майкл Рейнс, убойный отдел. – Жетон раскрылся и захлопнулся, как устрица. – Есть минута?

– У меня лекция через сорок.

– Уложимся в десять. – Монета исчезла в кулаке. – Лиза Чен. Двадцать четыре года. Официантка из «Лунного дракона». Вчера ночью ее нашли в переулке у Лэмплайт-аллеи. Имя вам что-нибудь говорит?

Лиза Чен. У нее появилось имя. Синее платье, стоптанные чужие туфли, серебряное кольцо с бирюзой – все это теперь называлось «Лиза Чен», и от имени стало хуже, гораздо хуже: безымянных мертвых хоронит статистика, названных – совесть.

– Нет. Я в городе второй день.

– Знаю, – Рейнс кивнул с готовностью, которая не понравилась Асти больше всего. – Автобус в девятнадцать десять, мотель «Последний приют», заселение после полуночи. Быстро я работаю?

– Впечатляюще. Особенно если учесть, что тело нашли не вы.

Удар наугад – по дрогнувшему веку понял: попал. Дело ему отдали утром, он наверстывает. Злится. Злой полицейский небрежен, небрежный – опасен.

– Свидетельница с третьего этажа видела в переулке мужчину, – Рейнс сделал шаг ближе. От него пахло мятными леденцами и, из-под них, старым табаком. – Высокого. В темном плаще. Он стоял над телом и не звал на помощь. Просто... разглядывал. Долго. Она говорит – как врач. Или как мясник, прицениваясь. У вас есть темный плащ, доктор Киннер?

– У половины города есть темный плащ.

– У половины города нет провалов в биографии с девятнадцати десяти до полуночи. – Монета снова пошла по костяшкам. – Где вы были эти пять часов?

– Гулял. Смотрел город. Я сюда переехал жить, детектив, а не отмечаться по хронометражу.

– Угу. – Рейнс смотрел на него долгих три секунды, и в его глазах – усталых, в красных прожилках – Асти прочел неожиданное: не азарт ищейки. Сомнение. Этот человек не был уверен в собственной версии и ненавидел себя за это. – Знаете, что странно, доктор? Убийца забрал ее часы и цепочку, но оставил кольцо. Приметное. Дорогое ей – по фотографиям в ее комнате, она с ним не расставалась. Грабитель взял бы кольцо. Псих забрал бы все. А этот выбирал.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Затем, что вы психолог, а у меня в отделе психологов нет. – Он спрятал монету и вытащил визитку. – И затем, что если я прав насчет вас – вы сейчас занервничаете. А если ошибаюсь – позвоните мне, когда что-нибудь заметите. Вы ведь из тех, кто замечает. Я таких за версту чую.

– А если я занервничал и позвоню?

Рейнс усмехнулся – одной стороной рта, без веселья.

– Тогда мы оба узнаем о вас много нового. Не покидайте город, доктор.

Он ушел в дождь, ссутулившись, и Асти смотрел ему в спину, пока плащ не растворился в сером. Свидетельница видела мужчину над телом. Разглядывал. Как врач. Асти помнил это разглядывание изнутри – полтора метра, стандартная дистанция, не наследить. Свидетельница видела не Джека.

Свидетельница видела его.

До «Ночной совы» он дошел по памяти, которой у него не было: ноги сами свернули с бульвара в переулок, срезали двор, вывели к витражному окну с совой – так возвращаются домой, а не ищут адрес с чека. Тело помнило маршрут. Тело здесь уже ходило.

Кафе оказалось теплым и низким, из тех мест, где абажуры старше официантов. Пахло корицей, кофе и – тоньше, по краю – ванилью. За стойкой девушка в темном фартуке протирала чашки; на запястьях – стопки плетеных браслетов, штук по десять на каждой руке.

Она подняла глаза и улыбнулась ему, как знакомому:

– О. Вы вернулись.

Морщинки у глаз – улыбка настоящая. «Вернулись». Подтверждение чека: 21:14, американо, большой. Джек был здесь. Джек сидел в этом тепле, среди корицы и ванили, за два часа до Лэмплайт-аллеи.

– Вернулся, – осторожно сказал Асти, садясь к стойке. – Прошу прощения... напомните, я вчера ничего не...

– Не натворили? – она рассмеялась и стала считать по пальцам: – Заказали большой американо. Выпили его у окна. Сорок минут смотрели на дождь и ни разу не притронулись к телефону – я такого года три не видела. А уходя, сказали... – она прищурилась, вспоминая, и процитировала с дословной аккуратностью, с какой обычные люди не цитируют: – «У вас доброе лицо. Не закрывайтесь поздно на этой неделе». Я еще полвечера гадала, комплимент это был или прогноз погоды.

Дословно. Она запомнила фразу дословно, с интонационными скобками. Люди пересказывают смысл – записывают слова только те, кто привык записывать. И – «не закрывайтесь поздно». Джек. Что ты знал о конце этой недели?

– Скорее непрошеный совет, – сказал Асти. – Извините. Я иногда... устаю и говорю странное.

– Все интересные люди говорят странное. – Она поставила перед ним чашку, не спрашивая. Большой американо. – Сара. Сара Линч. А вы – «профессор», я угадала? Твид, усталые глаза и почерк наблюдателя.

– Почерк наблюдателя?

– Вы, когда вошли, посчитали посетителей. Губы шевельнулись, – она облокотилась на стойку, и браслеты съехали к запястьям, приоткрыв на секунду тонкие белые полоски на коже, старые, зажившие. Асти отвел взгляд раньше, чем она заметила его взгляд. – Я тоже считаю. Работа официанткой учит читать людей. Кто устал, кто врет, кто сейчас заплачет. Вы – третий вариант, кстати, был вчера. Сегодня – первый.

Она читала его. Легко, без напряжения, как читают крупный шрифт. Асти встречал профессиональных наблюдателей – полицейских, врачей, картежников. Эта смотрела иначе: не оценивая – записывая. Внимание репортера, надетое на официантку, как чужой фартук.

– Асти, – сказал он. – Асти Киннер. И да – профессор. С сегодняшнего дня.

– За это полагается корица сверху, профессор Киннер. Первый день – бесплатно.

Он просидел у стойки дольше, чем собирался. Говорили о пустяках – о городе, о дожде, о том, что сова на витраже похожа на бухгалтера. Он ловил себя на том, что не анализирует. Впервые за два дня – а если честно, за годы – механизм в голове сбавил обороты, и мир перестал быть текстом, который нужно расшифровать, и стал просто теплым помещением, где пахло ванилью и слегка горчил кофе.

Это и насторожило. Покой – самое подозрительное из состояний. Покой означает, что часовой уснул.

Вечером я вернулся в мотель.

Да. Теперь – «я».

Я поймал это на лестнице, между одиннадцатой и двенадцатой ступенью: весь день, рассказывая себе собственную жизнь, я говорил «Асти сделал», «Асти заметил», «Асти солгал детективу». Третье лицо. Дистанция. Так свидетель диктует протокол – про кого-то другого, про человека на записи. Больше нет смысла отстраняться. Прятаться за третьим лицом.

Я – Асти Киннер. Я – человек, который, возможно, убивает людей. Я – тот, кто должен найти истину.

Джек живет в третьем лице. Если я хочу поймать его – мне придется жить в первом.

В номере ждал конверт. Без марок, без адреса. Просто мое имя.

Печатные буквы. Перекладина «А» – прямая. Не Джек.

Внутри – фотография. Я сплю в этой самой комнате. Снято сверху. Ракурс – из угла над шкафом, широкий объектив. С камеры?

Я встал на стул и провел ладонью по пыльному карнизу шкафа. Пыль лежала ровно, нетронуто, но в самом углу, у стены, темнел аккуратный кружок чистого дерева. Диаметр сантиметра три. Здесь что-то стояло. Стояло долго – и было снято. Недавно.

Камеру убрали – а фото прислали. Перевод с языка наблюдателей: «мы здесь были, мы все видели, и мы хотим, чтобы ты знал». Вторая метка за день. Дюран метит territorio у ворот, эти – в самой берлоге.

На обороте фотографии надпись: «Я знаю, кто ты. Встретимся сегодня в полночь. Кафе „Ночная сова“».

«Ночная сова». Из всех кафе города – ее кафе. Совпадений становится слишком много, а когда совпадений слишком много, это уже не совпадения. Это сеть. И Сара – узел этой сети, знает она об этом или нет.

Часы показывали десять вечера. Два часа до встречи с тем, кто следит за мной.

Я сел на кровать и закрыл глаза. Нужно подготовиться. Проанализировать. Понять.

Кто-то знает. Кто-то видел. Шантаж? Или помощь?

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:

«Не доверяй Дюрану. Он не тот, за кого себя выдает. У него есть планы на тебя».

Второй номер за два дня. Я сохранил оба и сравнил: разные операторы, разные форматы. Разные игроки. Дюран, отправитель фото, доброжелатель с СМС, Милано с его четками, Рейнс с его монетой. Пять фигур минимум, и все они знали обо мне раньше, чем я въехал в этот город.

Я посмотрел в окно. Дождь барабанил по стеклу, искажая огни города.

Где-то там, в этом лабиринте из бетона и стекла, кто-то играет со мной в игру. И я даже не знаю правил.

Но я пойму. Обязательно пойму.

Потому что теперь это не просто расследование.

Это охота.

И я не уверен – охотник я или добыча.