Глава 1. ИНСТИНКТ ХИЩНИКА
Холодный асфальт. Металлический привкус во рту. Асти Киннер открыл глаза.
Над ним висело небо цвета мокрого бетона — узкая полоса между двумя кирпичными стенами, исчерченная проводами. Дождь ещё не начался, но воздух уже был им беременен: тяжёлый, электрический, пахнущий озоном и ржавчиной. Где-то капала вода — размеренно, с сухим щелчком, раз в секунду. Шестьдесят капель в минуту.
Зрачки расширены — выброс адреналина. Сердцебиение сто двадцать — паническая атака. Дыхание поверхностное, верхушками лёгких — организм в шоке. Классическая реакция на травму.
Он лежал на боку, щекой на асфальте, и первые несколько секунд просто дышал, раскладывая мир на составляющие. Так его учил отец: когда не понимаешь, что происходит, — инвентаризация. Звук. Запах. Свет. Тело.
Звук: капля. Далёкий гул магистрали. Гудение трансформатора над головой — ровное, на одной ноте.
Запах: мокрый камень, гниющие овощи из мусорного бака, выхлоп. И под всем этим — медь. Тёплая, тошнотворно-сладкая медь.
Свет: серый, предрассветный или предзакатный — не понять.
Тело: цело. Ноют костяшки правой руки. И руки — липкие.
Он поднял руки. Кровь. Свежая, ещё тёплая.
Не моя. Брызги на рукавах — мелкие, веером, снизу вверх. Артериальное кровотечение. Верхняя граница брызг — на уровне локтя. Жертва была ниже меня. Женщина или подросток.
Асти сел. Медленно, по сантиметру, прислушиваясь к телу — не отзовётся ли где-нибудь боль, о которой он ещё не знает. Не отозвалась. Только костяшки. Он поднёс правую руку к глазам: кожа содрана на двух пальцах, под ногтями — тёмная кайма.
Следы удара. Я дрался. Один удар или два, костяшки не разбиты в мясо — значит, короткая схватка. Или один точный удар. С кем?
Асти встал, прислонившись к кирпичной стене. Переулок. Мусорные баки. Граффити. Типичные городские джунгли.
Где я? Что произошло?
Он закрыл глаза и потянулся к последнему воспоминанию, как тянутся к оборванному краю плёнки.
Последнее воспоминание — автобус, въезжающий в Нью-Метрополис. Место двадцать три, у окна. Он помнил это отчётливо: пластиковый номерок над подголовником, царапина поперёк цифр. Он смотрел в окно на бетонные монолиты, думая о том, как далеко уехал от Оук-Вэлли. Город наплывал из сумерек — сначала складские коробки окраин, потом жилые башни с одинаковыми жёлтыми окнами, потом стеклянные утёсы центра, в которых плавилось заходящее солнце. Восемь миллионов человек. Восемь миллионов масок.
Через проход сидела женщина с ребёнком. Ребёнок спал. Женщина держала бутылку сока — и на въезде в тоннель, на стыке плит, автобус тряхнуло. Бутылка выскользнула, ударилась о поручень.
Звон стекла. Тонкий, высокий, рассыпчатый.
И дальше — ничего. Плёнка обрывается на этом звуке. Почему я помню звон — и не помню, как выходил из автобуса?
Семь часов назад. Семь часов — чёрная дыра в памяти.
Он знал эту черноту. Знал её тридцать два года минус четырнадцать — восемнадцать лет. Она приходила без предупреждения и уходила, не извинившись, и каждый раз оставляла после себя чужое время: стоптанные подошвы, грязь под ногтями, усталость в мышцах, которой он не зарабатывал. Но никогда — крови. До сегодняшнего дня чужое время было пустым.
Дыши. Считай. Четыре — вдох. Семь — задержка. Восемь — выдох. Паника — роскошь. Панику может позволить себе тот, кто знает, что невиновен.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
Асти смотрел на экран три гудка подряд. Отвечать с окровавленными руками на незнакомый номер — против всех инстинктов. Не отвечать — потерять информацию. Он принял вызов.
— Мистер Киннер? — мужской голос, немолодой, с лёгким южным акцентом — гласные округлые, «р» мягкое. Итальянские корни, второе поколение. — Это администратор мотеля «Последний приют». Вы забронировали номер, но не заселились. Всё в порядке?
Голос ровный — заученная фраза, произнесённая тысячу раз. Фоновый шум — телевизор, старый, с трансформаторным писком. Тонкий, ритмичный писк, как метроном. Он один на ресепшн. И он звонит постояльцу, опоздавшему на несколько часов. Мотели такого класса не звонят. Им всё равно.
— Да, извините. Я... задержался. Буду через двадцать минут.
— Конечно, мистер Киннер. Комната вас ждёт, — пауза, шорох, будто человек на том конце перекладывает что-то в пальцах. — Дождь собирается. Не промокните.
Он повесил трубку первым. «Не промокните». Забота? Или наблюдение: он знает, что я на улице.
Асти осмотрелся. В конце переулка мигал неоновый свет. Он двинулся туда, стараясь не смотреть на тёмное пятно возле мусорного бака.
Не оборачивайся. Не проверяй. Ты не хочешь знать.
Но профессиональный инстинкт оказался сильнее. Он обернулся.
Женщина лежала на боку, светлые волосы закрывали лицо. Синее платье. Туфли на высоком каблуке. Одна туфля лежала в метре от тела.
Асти подошёл. Не потому, что хотел, — потому что ноги сами вынесли его на дистанцию осмотра: полтора метра, стандарт, ближе нельзя, наследишь. Он присел на корточки, зацепив полы плаща, чтобы не коснуться асфальта.
Поза эмбриона — попытка защититься. Но защитные раны на предплечьях отсутствуют. Она не сопротивлялась. Знала нападавшего? Или была застигнута врасплох?
Возраст — двадцать два, двадцать пять. Азиатские черты. Маникюр свежий, дешёвый лак — делала сама, старалась. Платье выходное, но туфли стоптаны по внутреннему канту — чужие или с чужого плеча, размер больше её. Собиралась куда-то, куда обычно не ходят. Свидание? Собеседование? Колготки без затяжек — не бежала. Каблуки целы — не сопротивлялась стоя.
На запястье — след от ремешка часов, самих часов нет. На шее — светлая полоска незагорелой кожи: цепочка. Тоже нет. Ограбление? Нет. Сумочки нет, но кольцо на месте, серебряное, с бирюзой. Грабитель снял бы кольцо. Тот, кто это сделал, забирал не ценности. Он забирал вещи. Личные вещи.
Трофеи.
Асти почувствовал, как во рту пересохло. Он знал это слово из учебников. Трофеи собирают серийные.
Костяшки болели.
Следы удара. Я дрался. С ней? Или защищал её?
Он посмотрел на свои рукава. Веер брызг — правый рукав, наружная сторона. Если бы он стоял лицом к ней, когда... брызги легли бы на грудь. Наружная сторона правого рукава — это значит, рука была поднята, отставлена. Заслонялся? Заслонял?
Слишком мало данных. Слишком много крови.
Сирена взвыла где-то вдалеке. Раз — и стихла. Потом снова, ближе. Две машины, расходятся веером: квадратно-гнездовой поиск. Кто-то позвонил. Кто-то видел. Инстинкт самосохранения вытеснил аналитика. Асти побежал.
Улицы Нью-Метрополиса сливались в калейдоскоп огней и теней. Начался дождь — сразу, без разгона, стеной. Город зашипел, как сковорода. Неоновые вывески потекли по мокрому асфальту: аптека, ломбард, круглосуточный алкоголь — красное, зелёное, синее, всё вперемешку, всё двоится. Люди на тротуарах инстинктивно расступались.
Они чувствуют. Запах крови. Запах страха. Первобытный инстинкт — избегать хищника.
На перекрёстке он встал на красный — бежать через дорогу значило врезаться в память каждого водителя. Светофор для незрячих пищал: короткий, острый, ритмичный писк. Раз в секунду. Как метроном. Как та капля в переулке. Асти поймал себя на том, что его пульс подстраивается под этот ритм, и на мгновение — на долю мгновения — ему почудилось, что писк идёт не снаружи, а изнутри, из-под рёбер, из темноты за глазами.
Зелёный. Он пошёл — быстро, но шагом, спрятав руки в карманы плаща.
Витрина аптеки плеснула в лицо белым — мертвенным, ровным, операционным светом. Дверь была открыта, и изнутри дохнуло антисептиком: спирт, хлоргексидин и что-то ещё, сладковатое, больничное. Асти сбился с шага. Запах ударил не в нос — в затылок, в какой-то глубокий отдел памяти, у которого не было ни картинки, ни даты, только белизна и ровный писк.
Что это? Откуда я знаю этот запах — так, будто прожил в нём годы?
Он не жил в больницах. Он вырос среди запахов сена, дождя и хвои. Асти тряхнул головой и пошёл дальше, но запах ещё квартал держался в носоглотке, как чужой палец на пульсе.
Мотель оказался именно таким, каким Асти его представлял. Обшарпанный фасад, мигающая вывеска, запах плесени и безысходности. Неоновая надпись «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ» страдала эпилепсией: буква «Ю» гасла и вспыхивала — ритмично, раз в секунду. Он уже не удивился ритму.
За стойкой ресепшн сидел мужчина лет пятидесяти пяти — сухой, смуглый, с лицом, похожим на грецкий орех: всё в глубоких, спокойных морщинах. Перед ним бормотал маленький телевизор. В пальцах левой руки мужчина перебирал чётки — деревянные, отполированные до блеска. Тот самый шорох из телефонной трубки.
Асти встал в дверях, давая себя рассмотреть. Мокрый насквозь мужчина, руки в карманах, на рукавах — если приглядеться — бурое. Сейчас будет: расширение зрачков, рука к телефону, заискивающая улыбка страха.
Не было. Ничего не было. Мужчина поднял на него глаза — карие, спокойные, чуть навыкате — и смотрел ровно, как смотрят на дождь. Зрачки не дрогнули. Чётки в пальцах не сбились с ритма. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Он не удивлён. Человек за стойкой ночного мотеля видит пьяных, битых, беглых — да. Но кровь он должен замечать. Обязан. Если только не ждал её увидеть.
— Номер на имя Киннер, — Асти положил купюру на стойку.
— Фрэнк Милано, к вашим услугам, — мужчина не притронулся к деньгам. Он выдвинул ящик, достал ключ на пластиковой груше и положил рядом с купюрой — аккуратно, параллельно краю стойки. — Комната двести тридцать семь. Второй этаж. Горячая вода после полуночи капризничает — не обессудьте.
Представился. Администраторы таких мотелей не представляются. Он хочет, чтобы я запомнил его имя. Или проверяет, запомню ли.
— Спасибо, мистер Милано.
— Просто Фрэнк. — Чётки щёлкнули. Взгляд Милано на секунду опустился — на рукав Асти, на бурый веер, — и вернулся к лицу, не изменившись ни на градус. — Тяжёлая ночь?
— Долгая дорога.
— А, — Милано кивнул с пониманием человека, который слышал все ответы мира и ни одному не поверил. — Дороги здесь такие. Долгие. Отдыхайте, мистер Киннер.
Поднимаясь по лестнице, Асти считал ступени. Привычка старше его самого — считать, раскладывать, упорядочивать: когда мир посчитан, он не так страшен. Ступеней было двадцать три.
Двадцать три. Опять.
Он замер на площадке, держась за перила. Совпадение. В мире полно лестниц по двадцать три ступени. Но число легло на старый шрам: двадцать три ступени было до чердака в Оук-Вэлли, где он прятался мальчишкой. Он помнил их наизусть — седьмая скрипела, шестнадцатая шаталась.
Мозг ищет закономерности. Это его работа. Апофения: склонность видеть связи там, где их нет. Не поддавайся.
В номере Асти первым делом подошёл к зеркалу. Его отражение смотрело спокойно, почти безразлично.
Зрачки в норме. Пульс выровнялся. Микровыражения отсутствуют. Идеальная маска. Слишком идеальная.
Он стоял перед зеркалом дольше, чем следовало. Комната за его спиной отражалась вся: продавленная кровать, тумбочка с лампой под абажуром в подпалинах, обои в вертикальную полоску, отставшие у потолка. Штора. Дверь. Всё на месте. И всё же его не отпускало ощущение — профессиональное, подкожное, — что композиция кадра нарушена. Что в отражении на один предмет больше, чем в комнате. Он трижды сверил. Совпадало всё.
Усталость. Дереализация на фоне стресса. Спать.
Он разделся и встал под душ. Вода окрасилась розовым.
Чужая кровь. Чужая жизнь. Стекает в канализацию вместе с моей человечностью.
Он тёр руки до скрипа, до красноты, дешёвым мотельным мылом, и под конец поймал себя на том, что в ванной пахнет не мылом. Антисептиком. Тем самым — спирт, хлоргексидин, сладковатая больничная нота. Асти поднёс к лицу ладони: мыло. Понюхал полотенце: затхлость и порошок. Источника не было. Запах шёл ниоткуда — точнее, изнутри, как фантомная боль.
Обонятельные галлюцинации. Фантосмия. Стресс, недосып, височная доля. Ничего страшного. Почти ничего.
Воспоминания об Оук-Вэлли нахлынули сами, без спроса — горячая вода всегда открывала эту дверь. Маленькая ферма на окраине. Отец, учивший читать следы животных. Мать, певшая старые песни за прялкой.
Отца звали Гидеон. Гидеон Киннер, человек с руками хирурга и голосом проповедника, психолог, сбежавший из большой науки в деревню, — Асти лишь взрослым понял, что от чего-то сбежавший. По воскресеньям отец брал его в лес. «Смотри, — говорил он, присев у тропы. — Заяц шёл спокойно, потом здесь — видишь, следы сдвоились — услышал нас и пошёл махами. Страх пишет на снегу разборчивее, чем счастье». Восьмилетний Асти смотрел — и видел. Не только следы. Он видел, как у почтальона дёргается уголок рта, когда тот врёт про задержку писем. Как соседка ненавидит своего мужа — по тому, как она разглаживает скатерть. Мир был исписан мелким почерком, и Асти читал его свободно, как другие дети читают вывески.
«Ты особенный, Асти, — говорил отец. — Ты видишь то, что другие не замечают. Это дар. Но и проклятие».
Мать умерла, когда ему было двенадцать. Пожар. Асти не помнил ни самого пожара, ни похорон — доктора в райцентре говорили отцу что-то про «защитную амнезию», и отец кивал, и больше они об этом не говорили. Никогда. От матери остались песни без слов — мелодии, которые всплывали в нём в самые неподходящие минуты, — и запах: яблоки и воск. От пожара — чёрный остов старого дома на холме, который отец так и не снёс. Они жили во флигеле, и каждое утро Асти видел из окна обугленные рёбра стропил.
Первый эпизод случился в четырнадцать. Через два года после пожара — он потом много раз выстраивал эту хронологию, будто в ней был ключ. Асти очнулся в лесу возле мёртвого оленя. Руки в крови. Стоял октябрь, между стволами висел дым от палой листвы, и олень лежал в палых листьях, как в погребальном костре, который забыли поджечь. Молодой самец. Горло — Асти запомнил это с фотографической ясностью, и тридцать лет не мог стереть — горло было вскрыто одним движением. Не рвано, как рвёт зверь. Ровно.
Отец нашёл его на закате — Асти так и стоял над оленем, не в силах ни уйти, ни понять.
Страх в глазах отца. Но не удивление. Он знал. Всегда знал, что со мной что-то не так.
Отец не спросил «что случилось». Отец спросил: «Что ты помнишь последним?» — и это была неправильная первая фраза, Асти понял это только годы спустя. Так спрашивает не испуганный родитель. Так спрашивает исследователь, сверяющий результат с прогнозом.
Потом были тетради. Отец завёл на него тетрадь — Асти однажды нашёл её в кабинете: столбики дат, часы, минуты, пометки убористым почерком, слова, которых он тогда не знал. «Фуга». «Диссоциативный эпизод». «Триггер — ?» — со знаком вопроса, обведённым трижды, до дыры в бумаге.
Асти закрутил воду. Стало тихо — только капля из крана: щёлк, щёлк. Раз в секунду. Он стоял, упершись лбом в холодный кафель, и думал о том, что за восемнадцать лет знак вопроса так и не разогнулся.
Телефон снова завибрировал. Сообщение: «Доктор Марсель Дюран. Специалист по диссоциативным расстройствам. Знаю о вашей проблеме. Могу помочь. Жду завтра в 10:00. Крествуд-драйв, 9».
Откуда он знает? Кто дал ему мой номер?
Асти сел на край ванны, глядя на экран. Разложим. Номер новый, куплен неделю назад, перед отъездом. Знали его четверо: деканат колледжа, риелтор, банк и мотель. «Знаю о вашей проблеме» — не «о ваших проблемах», единственное число, прицельно. Проблема у Асти Киннера одна, и о ней не знает даже деканат.
О ней знали двое. Отец — в земле. И тот, кто читал отцовские тетради.
Он набрал в поиске: «Марсель Дюран психиатр Нью-Метрополис». Сайт — строгий, серо-синий, никаких цен. Приём только по приглашению. Фотографии нет. Публикации — за подписью «М. Дюран» — обрывались пятнадцать лет назад, и последняя называлась «Индуцированные диссоциативные состояния: терапевтические границы». Асти открыл аннотацию. Дочитал до фразы «управляемая фуга как инструмент» — и закрыл.
Границы. Люди, которые пишут о границах, обычно интересуются тем, что за ними.
Асти вышел из душа и снова посмотрел в зеркало. На запотевшем стекле кто-то написал пальцем: «Я ЗАЩИЩАЮ ТЕБЯ».
Он резко обернулся. Номер пуст.
Дверь заперта изнутри, цепочка накинута — он сам её накидывал, он помнил. Окно закрыто на шпингалет. Асти вернулся к зеркалу. Буквы уже плыли, съедаемые новыми каплями конденсата, но начертание он рассмотреть успел: печатные, с сильным нажимом, перекладина «А» — косая, слева направо вверх.
Он взял с полки стакан, дохнул на него и вывел пальцем «А». Перекладина легла косо. Слева направо вверх.
Галлюцинация? Или моя вторая личность пытается выйти на контакт?
«Защищаю». Не «слежу за тобой». Не «ты мой». За-щи-ща-ю. От кого защищают человека, который сам просыпается в чужой крови?
Он оделся и вывернул на покрывало карманы плаща — инвентаризация чужого времени, ритуал, отработанный за восемнадцать лет. Семь часов не проходят бесследно. Семь часов оставляют осадок, как река — ил на подошвах.
Бумажник — на месте, деньги целы, все до купюры. Билет на автобус, место двадцать три. Ключ от несуществующего пока жилья — риелтор отдаст завтра. Носовой платок — чистый.
И чек.
Тонкая термобумага, смятая в тугой шарик — не сложенная, а именно смятая, с силой, как комкают то, что хотят забыть. Асти разгладил его на тумбочке, прижав углы. Кафе «Ночная сова». Американо, большой. Время на чеке: 21:14.
Он сидел неподвижно, наверное, минуту. Двадцать один четырнадцать. Самая середина провала. Пока Асти Киннер не существовал, кто-то в его теле зашёл в кафе, сел, заказал американо — большой, — выпил его и расплатился. Не бежал, не прятался. Пил кофе.
За два, может, за три часа до того, как женщина в синем платье перестала дышать.
Ты пил кофе, Джек. Ты сидел среди людей, и никто не закричал, никто не отодвинулся. Значит, ты умеешь выглядеть человеком. Это хуже всего. Чудовище, которое умеет выглядеть человеком, — это и есть определение хищника.
Асти перевернул чек. На обороте — ничего. Он поднёс бумагу к лампе: продавлено. Кто-то писал на верхнем листе блокнота, лежавшего на чеке, и нажим прошёл насквозь. Асти взял карандаш из ящика тумбочки и мягко, плашмя, заштриховал оборот — старый фокус, отец показывал.
В сером графитовом поле проступили белые цифры. Телефонный номер. Городской формат. И под ним — одно слово, печатными, с косой перекладиной «А»: «ОНА».
Она. Не имя. Не адрес. Местоимение, у которого пока не было хозяйки.
Кто — она, Джек? Та, в переулке? Или та, кому принадлежит номер? Ты оставляешь мне хлебные крошки — или заметаешь следы так, чтобы я шёл по ложным?
Он не стал звонить. Звонить с утра по номеру, добытому из чужой ночи, — значит дёргать паутину, не видя паука. Асти переписал цифры в блокнот, а чек спрятал под стельку ботинка. Улики против себя он теперь собирал с той же методичностью, с какой когда-то собирал гербарий: подпиши, датируй, сохрани.
За окном Нью-Метрополис жил своей жизнью. Город-хищник, пожирающий слабых. Асти чувствовал, как что-то внутри него откликается на этот зов.
Я приехал сюда, чтобы начать новую жизнь. Но старая следует за мной по пятам. Как тень. Как второе я.
Новую жизнь. Он усмехнулся без улыбки. Новая жизнь была спланирована с аккуратностью человека, который не доверяет собственной голове: контракт с колледжем Святого Михаила, курс «Психология поведения», аренда, счёт, маршруты. Странно только — Асти потянулся за этой мыслью и не достал её, как не достают ускользнувшее слово, — странно, что он не помнил собеседования. Была видеосвязь месяц назад, была декан Грант в прямоугольнике экрана, были какие-то его ответы... а вот вопросов он не помнил. Ни одного. Наняли — и наняли, чего цепляться. Люди не помнят большую часть своей жизни, и живут же.
Он достал блокнот и начал записывать: «День первый. Провал памяти. Возможное убийство. Контакт со второй личностью?»
Почерк выходил ровный, разборчивый — рука не дрожала, и это пугало больше, чем дрожь. Он писал, как пишут историю болезни: датировка, факты, никакой лирики.
«Жертва: женщина, 20–25, азиатские черты. Забраны часы, цепочка, сумка. Кольцо оставлено. Вывод: не ограбление. Сбор трофеев?»
«Костяшки: ссадины. Брызги: правый рукав, наружная сторона. Реконструкция: неоднозначна».
«Провал: ~7 часов. Начало — звон стекла (?). Проверить прошлые эпизоды на звуковой триггер».
«Дюран: знает то, чего не может знать. Источник — тетради отца?»
«Милано: не отреагировал на кровь. Ждал? Наблюдатель?»
«Надпись на зеркале: моя рука. Джек?»
Он остановился. Имя выпало на бумагу само — он не собирался его писать. Джек. Так он назвал это в шестнадцать лет, когда в очередной раз проснулся не там, где засыпал: должен же собеседник иметь имя, даже если собеседник — дыра в тебе самом. Джек — коротко, обезличенно, как называют неопознанные тела в полицейских сводках. Джон Доу. Джек.
Если я хочу остановить это, нужно понять систему. Найти триггеры. Вычислить логику безумия.
Асти выключил лампу и лёг поверх покрывала, не раздеваясь. За стеной бормотал чей-то телевизор — не разобрать слов, только интонации, усыпляющие, ровные. Капля на кухоньке отбивала свой метроном. Щёлк. Щёлк. Он считал её, как считают овец, и на четвёртой сотне, уже на самом краю сна, из телевизионного бормотания за стеной вдруг выплыла одна отчётливая фраза — женский голос, профессионально-спокойный:
— ...давление стабильное, зрачковый рефлекс сохранён...
Асти открыл глаза в темноту. Сердце стукнуло и покатилось ровно. За стеной бубнили — неразборчиво, как и прежде. Медицинский сериал. В два часа ночи по мотельному кабельному крутят что попало.
Спи. Завтра нужна ясная голова. Завтра — Дюран.
Сон пришёл рывком, как обрыв плёнки, и был белым: белый потолок, белый свет, ровный писк на границе слышимости. Во сне Асти лежал на спине и не мог пошевелиться, и кто-то держал его за руку — тепло, крепко, отчаянно, — и он знал, что должен запомнить это тепло, вынести его из сна, как выносят ребёнка из огня. Не вынес.
Утро застало его сидящим у окна. Город просыпался, равнодушный к ночным кошмарам. Дождь кончился. Над крышами стоял пар, и в первом солнце он был почти красив — если не знать, что там, внизу, в одном из переулков, полицейский фотограф сейчас приседает над женщиной в синем платье, ловя в кадр веер артериальных брызг.
Асти включил телевизор — старый, с трансформаторным писком, близнец того, что бормотал у Милано. Местные новости. Пожар на складе. Пробки на южной эстакаде. И — тридцать секунд, не больше: «В переулке у Лэмплайт-аллеи обнаружено тело молодой женщины. Полиция обращается к возможным свидетелям...» Ни имени, ни версии. Кадр: жёлтая лента, дождь, спина криминалиста.
Свидетелям. Он мысленно повторил слово. Свидетель — это тот, кто видел. Он не видел. Он, возможно, делал.
Тысячи людей. Тысячи масок. И где-то среди них — убийца. Возможно, я сам.
Асти встал и начал одеваться. Свежая рубашка легла на плечи, как чужая кожа. Плащ он свернул и убрал в пакет — рукава, бурый веер; выбрасывать нельзя, мусорные баки мотелей проверяют первыми, но и носить нельзя. Улика против самого себя, упакованная аккуратно, с любовью. Визит к доктору Дюрану мог дать ответы. Или погрузить ещё глубже в бездну.
Но выбора нет. Если я действительно убиваю людей, то должен остановить себя. Любой ценой.
Внизу, у стойки, уже сидел Милано — или ещё сидел: та же поза, те же чётки, будто ночь прошла мимо него, не задев. Он поднял глаза от телевизора.
— Хорошего дня, мистер Киннер. — Щёлк. Щёлк. — Говорят, к вечеру опять дождь.
— Вы всегда на месте, Фрэнк?
— Всегда, — Милано улыбнулся одними морщинами. — Кто-то же должен присматривать.
Асти вышел, не спросив — за чем. Или за кем.
Выходя, он бросил последний взгляд в большое зеркало холла — мутное, в разводах, в раме с облупленной позолотой. Его отражение улыбнулось.
Асти не улыбался.