Пункт седьмой

Запах хлорки я ненавижу с детства. Он означает одно: что-то случилось и взрослые пытаются это отмыть.

Сижу на пластиковом стуле в коридоре онкологического отделения районной больницы в Марьино и смотрю, как санитарка возит шваброй по линолеуму. Туда-обратно. Туда-обратно. Где-то за дверью с матовым стеклом врач только что сказал мне слово «ухудшение», и теперь я считаю движения швабры, потому что если я перестану считать — начну думать, что делать дальше. А думать об этом страшно.

Двенадцать миллионов рублей.

Я говорю это себе по слогам, как иностранное слово. Две-над-цать мил-ли-о-нов. Хирург в Петербурге, клиника «Северная звезда», единственное место в стране, где делают эту конкретную операцию по новому протоколу. Квота? Заведующий смотрел в бумаги, не на меня, когда говорил про квоту. «Вы понимаете, Анна Сергеевна, квота предполагает очередь. Очередь — восемнадцать месяцев». Я понимала. Мама понимала тоже — она лежит там, за поворотом, и наверняка сейчас читает потрёпанный Паустовский, который я принесла в прошлый четверг, и думает, что я беседую с врачом про витамины.

Мне двадцать семь лет. У меня нет двенадцати миллионов. У меня есть однушка в ипотеке, кредитная карта с лимитом в сто пятьдесят тысяч и работа редактора в издательстве «Буква», где я правлю чужие истории о том, как всё в конце концов складывается.

Туда-обратно. Туда-обратно.

Встаю. Надеваю куртку. Иду к маме — улыбаться.

— Ты чего такая серьёзная? — говорит она, откладывая книгу. Волосы у неё отросли после последней химии — тонкие, почти прозрачные, как у новорождённого. — Садись, я тебе про Нину Ивановну расскажу, она вчера такое выдала.

Я сажусь. Слушаю про Нину Ивановну. Улыбаюсь в нужных местах. Мама смеётся — у неё всё ещё красивый смех, звонкий, как у девочки, — и я думаю: восемнадцать месяцев. Восемнадцать месяцев нет.

—

В издательство возвращаюсь к четырём. На доске объявлений в холле, между расписанием корпоратива и листком про потерянный термос, висит распечатка на белом листе А4:

Требуется ассистент для представительского мероприятия. Знание делового этикета, презентабельный внешний вид, уверенность в обществе. Разовая занятость. Оплата: 500 000 руб. Строгая конфиденциальность. Резюме + фото на [email protected]

Пятьсот тысяч за вечер.

Я читаю объявление три раза. Потом отхожу. Потом возвращаюсь и фотографирую телефоном — просто чтобы было.

В пять вечера я сижу за своим столом и делаю вид, что редактирую рукопись про ромашковые поля и запоздалую любовь. В шесть отправляю резюме и фото. В восемь вечера, когда я уже дома и варю гречку, раздаётся звонок с незнакомого номера.

— Анна Веселова? — голос сухой, чёткий, без интонаций. — Игорь Белов, юридический департамент «Ларион Капитал». Вас рассмотрели для позиции. Завтра в одиннадцать утра — офис в «Москва-Сити», башня «Меркурий», тридцать восьмой этаж. Вы готовы ознакомиться с деталями?

«Ларион Капитал». Я знаю это название. Его знают все — оно стоит на нескольких небоскрёбах, двух торговых центрах и паре скандальных статей в Forbes.

— Это всё-таки про ассистента? — уточняю я.

Пауза.

— Не совсем, — говорит Белов. — Завтра в одиннадцать.

И кладёт трубку.

Гречка пригорает.

—

Башня «Меркурий» смотрит на меня сверху вниз с видом человека, который точно знает, сколько стоит квадратный метр. Я прохожу через стеклянные двери, называю имя на ресепшене, получаю пропуск и еду на лифте с зеркальными стенами, в которых отражаюсь восемь раз — всё во мне одновременно: чёрный пиджак с H&M, волосы убраны кое-как, под глазами то, что бывает, когда не спишь и думаешь про двенадцать миллионов.

Тридцать восьмой этаж. Приёмная с живыми орхидеями и секретарём, который смотрит на меня без выражения лица.

— Анна Веселова, — говорю я. — К Белову.

Кабинет — весь стекло, весь город за окном, вся Москва как на ладони. Игорь Белов встаёт мне навстречу: сорок с небольшим, серый костюм, рукопожатие как деловая сделка — коротко, точно, без лишнего.

— Присаживайтесь.

Я сажусь. Он кладёт передо мной папку.

— Прежде чем мы перейдём к содержанию, вы подписываете соглашение о неразглашении. Стандартная форма. Если вас что-то не устроит после ознакомления с основным предложением — вы уходите, NDA остаётся в силе, компенсация за потраченное время — пятьдесят тысяч рублей наличными сегодня же.

— Пятьдесят тысяч просто за то, чтобы прийти и послушать?

— За конфиденциальность. — Он смотрит на меня ровно. — Подписываете?

Я подписываю. Он открывает основную папку и двигает её ко мне.

Я читаю.

Потом перечитываю.

Потом смотрю на Белова.

— Вы ищете невесту.

— Временную. На шесть месяцев. Публичная роль — партнёр Максима Андреевича Ларионова. Присутствие на деловых мероприятиях, светских выходах, корпоративных форумах. Легенда разработана, детали вы изучите отдельно. Оплата — двенадцать миллионов рублей по истечении срока. Плюс покрытие всех сопутствующих расходов в период действия контракта.

Двенадцать миллионов.

Не восемнадцать месяцев в очереди. Двенадцать миллионов сейчас.

Я смотрю в окно на Москву, которая даже не знает, что я существую, и думаю про маму, которая читает Паустовского и думает, что я беседую про витамины.

— Мне нужно изменить контракт, — говорю я.

Белов не шевелится. Только чуть приподнимает бровь — едва заметно, но я замечаю.

— Слушаю.

Я беру ручку. Нахожу в документе раздел «Обязательства сторон». Читаю пункты один, два, три, четыре, пять, шесть. Добавляю седьмой от руки, внизу, чётким почерком редактора, который привык работать с текстами:

Пункт 7. Интимный контакт, включая поцелуи и прикосновения эротического характера, исключён при любых обстоятельствах. Личные разговоры (темы: семья, чувства, прошлое, планы) прекращаются в 22:00 ежедневно. Любое нарушение пункта 7 даёт Стороне Б право расторгнуть контракт с сохранением уже выплаченных авансовых средств.

Я двигаю папку обратно к Белову.

Он читает. Снова — без выражения. Потом встаёт.

— Подождите минуту.

Выходит. Я сижу одна в стеклянном кабинете над Москвой и смотрю на свой пункт седьмой. На свой почерк. На то, как аккуратно я написала «исключён при любых обстоятельствах» — будто это защитит меня от чего-то, что я ещё не умею назвать.

Молодец, Аня. Ты только что написала правила для сделки, которую стыдно называть вслух.

Дверь открывается. Не Белов. Другой.

Он высокий — я как-то не ожидала, что он будет таким высоким. Тёмно-синий костюм, никакого галстука, первая пуговица расстёгнута. На вид — тридцать восемь, Forbes не врёт. Лицо, которое умеет быть непроницаемым так давно, что, наверное, само об этом забыло. Максим Ларионов смотрит на меня — две секунды, не больше, — и я успеваю подумать, что глаза у него светлые. Почти серые. И очень внимательные.

Он берёт со стола папку. Садится напротив. Читает.

Я слежу за его лицом. Пункты один, два, три — ничего. Пункт четыре — ничего. Пункт пять, шесть — ничего. Пункт седьмой — моим почерком, синими чернилами — и вот тут в углу его рта что-то появляется. Не улыбка. Почти улыбка. Тень улыбки человека, который привык не улыбаться.

Он поднимает взгляд.

Смотрит прямо на меня.

И улыбается.

Не широко, не тепло — именно так, как улыбается человек, который только что понял что-то интересное. Что-то, что ему неожиданно понравилось. И от этого мне становится очень, очень не по себе — потому что я не знаю, что именно в моём пункте седьмом его так забавляет. Правила? Их наивность? Или то, что я, оказывается, именно тот тип людей, которых ловят на правилах в первую очередь?

— Белов, — говорит он негромко, не отводя от меня взгляда, — внесите в договор. Пункт седьмой — принят.

— Есть ещё вопросы? — Белов смотрит на меня.

Вопросов масса. Что будет с мамой, пока я буду изображать невесту миллиардера? Кто я вообще такая, чтобы думать, что смогу играть в эти игры? И почему он до сих пор смотрит на меня — спокойно, изучающе, как смотрят на документ, который оказался интереснее, чем ожидалось?

— Нет, — говорю я. — Где подписать?

Максим Ларионов встаёт — молча, как всё делают люди, которым не нужно ничего объяснять — и идёт к двери. У самого порога останавливается, не оборачивается:

— Сорок восемь часов, Анна Сергеевна. Игорь передаст адрес.

Дверь закрывается.

Я ставлю подпись. Дата: двадцать третье апреля. Срок: шесть месяцев.

Белов убирает документы. Протягивает мне плотный конверт — аванс, наличные, первый транш. Я убираю в сумку, не считая. Встаю. Иду к лифту с зеркальными стенами, где отражаюсь снова — восемь раз, и все восемь смотрят на меня с одинаковым выражением.

Ловушка, Аня.

Ты это знаешь.

Я знаю.

Лифт едет вниз, и я думаю о том, что именно его так рассмешило в моём пункте седьмом. Думаю долго — в лифте, на улице, в метро до Марьино. Думаю и не нахожу ответа. А это, наверное, хуже всего.