Глава 3. Кто дал тебе право выбирать

Даниил выпрямился в одно движение – быстро, бесшумно, как человек, привыкший исчезать. Но исчезать было уже некуда: дверь открылась, и в комнату невесты вошел Николай Верейский. Высокий, седой, в костюме цвета мокрого асфальта, он остановился на пороге и обвел взглядом сцену – бледную невесту в кресле и незваного мужчину рядом с ней. И на его лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Только легкая, почти скучающая досада, с какой замечают на чистом полу нежданную грязь.

– Значит, все-таки пробрался, – сказал он ровно, обращаясь к Даниилу. – Я предупреждал охрану. Ну надо же, три года прошло, а ты все такой же упрямый. Весь в отца.

– Не смейте про отца, – тихо сказал Даниил.

– Как скажешь, – Верейский закрыл за собой дверь и повернул защелку. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно. – Вероника, детка. Ты вся дрожишь. Этот человек тебе что-то наговорил? Не верь ни единому слову. Он появляется, когда его отец мертв, а долги списаны, и рассказывает красивые сказки девушке в свадебном платье. Классический охотник за чужим счастьем.

Вероника поднялась. Медленно, придерживая шлейф, она встала так, чтобы оказаться между двумя мужчинами, и посмотрела на будущего свекра прямо, без тени той почтительной улыбки, которую отрабатывала для его семьи целый год.

– Он сказал, что три года назад ваши люди приезжали к нему ночью, – произнесла она спокойно, и это спокойствие было страшнее любого крика. – Что показали бумаги на завод его отца. Что дали двадцать минут на то, чтобы исчезнуть из моей жизни. Это правда, Николай Аркадьевич?

Верейский вздохнул – устало, снисходительно, как вздыхают взрослые над капризом ребенка.

– Правда, – сказал он, и от этой легкости, с которой он признался, у Вероники похолодели пальцы. – И знаешь что, детка? Это лучшее, что я для тебя сделал. Посмотри на себя. Посмотри, кем ты стала за эти три года. Партнер в фирме, квартира на Мойке, имя, вес. А кем бы ты стала с ним? Женой сына банкрота. Считала бы копейки в съемной двушке где-нибудь на окраине. Я не разрушил твою жизнь, Вероника. Я ее построил. И сегодня ты за это скажешь моему сыну «да».

– Вы решали за меня, – сказала она. – Вы все решили за меня, а мне оставили только красивую обертку и слово «судьба» в устах моей матери. Она ведь тоже знала, да? Мама знала.

Верейский не ответил. Но молчание было ответом красноречивее любых слов, и Вероника почувствовала, как последняя опора уходит у нее из-под ног. Мать. Родная мать продала ее будущее за квартиру на Мойке и место в приличной семье, и три года смотрела ей в глаза, называя это счастьем.

– Ника, – тихо позвал Даниил. – Он врет в одном. Ты не была бы несчастна со мной. Бедна – возможно. Несчастна – никогда. Но сейчас дело не во мне. Дело в том, что тебя всю жизнь ставили перед выбором, который на самом деле был не твой. Хоть один раз выбери сама. Даже если выберешь не меня.

За дверью снова заиграл марш – в третий раз, и распорядитель уже отчаянно колотил в дверь: «Вероника Сергеевна, гости волнуются, пора!» А внутри, в запертой комнате, стояли трое, и от того, что сейчас скажет женщина в белом платье, зависело куда больше, чем три жизни.

Николай Верейский шагнул к ней и понизил голос до вкрадчивого шепота, в котором лязгнул металл.

– Подумай хорошо, детка, прежде чем делать глупость. У твоей матери есть кредит, который я в любой момент могу потребовать назад. У твоей фирмы есть контракты, которые держатся на моем слове. У этого героя, – он кивнул на Даниила, – есть привычка появляться там, где его не ждут, и очень хрупкое здоровье, о котором я могу внезапно позаботиться. Ты умная девочка. Ты умеешь считать. Так посчитай, что ты потеряешь, если сейчас откроешь эту дверь и выйдешь не к моему сыну.

Вероника молчала. Она смотрела то на будущего свекра, спокойно и буднично перечислявшего свои угрозы, то на человека, которого у нее украли три года назад, то на запертую дверь, за которой ее ждала правильная, безопасная, чужая жизнь. Все, что она строила, все, чем гордилась, оказалось не ее постройкой – а тщательно оформленной клеткой с золочеными прутьями.

Она сделала глубокий вдох. Впервые за это утро – по-настоящему, до самого дна легких. И в этом вдохе было что-то новое, чего не было ни минуту назад, – что-то очень похожее на свободу и очень похожее на страх.

Вероника подошла к двери, повернула защелку и взялась за холодную латунную ручку. За спиной у нее двое мужчин замерли, не дыша. Марш гремел на весь зал, триста гостей поднимались со своих мест, поворачиваясь к входу, мать вытягивала шею в первом ряду, а где-то у алтаря идеальный жених поправлял манжеты и улыбался безупречной улыбкой человека, уверенного, что мир устроен так, как выгодно его семье.

Вероника распахнула дверь и шагнула на порог – в свет, в музыку, в три сотни устремленных на нее лиц.

И, глядя прямо на алтарь, где ее ждал не тот жених, она открыла рот, чтобы сказать то, чего от нее не ждал в этом зале никто.