Глава 2. Три года молчания

– Выйди, – сказала Вероника, и собственный голос показался ей чужим. – Лера, выйди, пожалуйста. И задержи маму. Придумай что угодно. Порванный шлейф, обморок, конец света – что угодно.

Сестра открыла было рот, но, взглянув на лицо Вероники, молча кивнула и выскользнула в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Марш за стеной оборвался на середине – распорядитель, видимо, понял, что невеста задерживается, и дал музыкантам знак начать сначала. У нее была отсрочка. Минута, может, две. Целая жизнь, если считать по тому, как колотилось сердце.

Даниил шагнул в комнату. Она инстинктивно отступила, зашуршав шлейфом по паркету, и вскинула руку – не подходи.

– Как ты вообще сюда попал? – спросила она. – Здесь охрана. Здесь список гостей на триста человек, и тебя в нем точно нет.

– Я в списке персонала, – ответил он спокойно. – Помогал заносить цветы. Твоя будущая свекровь заказала слишком много пионов и слишком мало грузчиков.

– Ты пробрался на мою свадьбу под видом грузчика.

– Я пробрался на твою свадьбу, потому что другого способа поговорить с тобой у меня не было, – он говорил тихо, но каждое слово будто вбивал. – Ты сменила номер. Сменила квартиру. Твоя мать спускает на меня собак при одном упоминании моего имени. Три года, Ника. Я три года искал способ сказать тебе одну вещь, и вот у меня осталось на нее, кажется, полторы минуты.

– А мне не нужны твои вещи! – она сама испугалась, как громко это прозвучало, и заставила себя понизить голос. – Ты понимаешь, что ты делаешь? Там триста человек. Там мой жених. Там вся моя жизнь выстроена по кирпичику, и ты пришел толкнуть эту стену за десять минут до конца стройки.

– Я пришел сказать, что не бросал тебя.

Слова упали в тишину, как камень в стоячую воду. Вероника застыла. Три года она объясняла себе его исчезновение единственным доступным способом: он ушел, потому что испугался, потому что она оказалась ему не по силам, потому что мужчины всегда уходят, когда становится по-настоящему. Она построила на этом объяснении всю свою новую броню. И вот он одной фразой пробил в этой броне дыру.

– Не смей, – прошептала она. – Не смей приходить сюда и переписывать историю. Ты исчез. Ночью. Без слова. Я ждала тебя у того дурацкого фонаря на набережной три часа под дождем, а потом еще три недели у телефона. Тебя не было. Просто не было. Это не переписывается, Даня.

Он вздрогнул, когда она впервые за три года назвала его по имени – тихим, домашним, тем самым.

– В ту ночь ко мне приехали люди твоего будущего свекра, – сказал он, и голос его наконец дрогнул. – Николая Верейского. Тогда я еще не знал, что он твой будущий свекор, – я вообще не знал этой фамилии. Мне показали бумаги. На отца. На его завод, который висел на кредитах Верейского. И объяснили очень доходчиво: либо я исчезаю из твоей жизни в ту же ночь и навсегда, либо мой отец садится, а завод, где работают четыреста человек, идет с молотка. У меня было двадцать минут на решение, Ника. Двадцать минут – и ни одного шанса объясниться так, чтобы не сделать хуже вам обоим.

– Ты лжешь, – сказала она, но уже без прежней твердости. – Зачем Верейскому какой-то ты? Мы даже не были с ним тогда знакомы.

– Затем, что его сын уже положил на тебя глаз на той благотворительной ярмарке. Помнишь ярмарку, Ника? Ты была со мной, а он смотрел на тебя весь вечер. Верейские не привыкли, чтобы у их желаний была конкуренция. Проще всего убрать конкурента, когда у него отец по уши в твоих кредитах.

Вероника опустилась на край кресла, не думая о платье, о шлейфе, о том, что до алтаря осталось меньше времени, чем нужно, чтобы прийти в себя. Кусочки, которые три года не складывались, вдруг начали цепляться друг за друга с тошнотворной точностью. То, как быстро появился Артем – участливый, надежный, всегда рядом. То, как настойчиво мать твердила, что это судьба. То, как легко Верейские приняли в семью девушку без имени и капитала, будто она была им зачем-то очень нужна.

– Почему сейчас? – спросила она глухо. – Три года ты молчал. Почему именно сейчас, за минуту до того, как я скажу «да»?

– Потому что отец умер в марте, – просто сказал Даниил. – Завода больше нет, продали за долги. Меня больше нечем держать. Мне больше нечего терять, кроме тебя. – Он сделал еще шаг и присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались вровень. – Я не прошу тебя выбежать со мной под дождь, Ника. Ты не та девочка у фонаря, я вижу. Ты стала сильнее, жестче, ты научилась жить без меня – и это правильно. Я прошу об одном. Не говори «да» из-за лжи. Скажи «да», если ты его любишь, – и я уйду навсегда, клянусь, ты меня больше никогда не увидишь. Но не из-за того, что сделал его отец.

За дверью послышались голоса. Один из них – резкий, командный – принадлежал Инне Викторовне. Другой, ровный и холодный, Вероника узнала сразу, и по спине пробежал озноб. Это был голос Николая Верейского, отца жениха.

– …я сам с ней поговорю, – донеслось из коридора. – Оставьте нас.

Дверная ручка медленно повернулась.