Глава 2. Сорок минут
Сорок минут. Она отмерила их сама, как хирург отмеряет дозу, ни секундой больше, ни секундой меньше, и Даниил понял это в ту секунду, когда она положила на середину стола телефон экраном вверх и включила таймер у него на глазах.
— У «Корса Групп» долгов на два годовых оборота, — начала Вероника, раскрывая тонкую кожаную папку. Внутри лежали распечатки, помеченные закладками разных цветов, будто она готовилась к этому разговору не одну ночь. — Три убыточных направления, которые вы держите из чистого упрямства: логистическое плечо, старый цех на юге, который давно не окупает даже отопление, и розничная сеть, придуманная еще вашим отцом и с тех пор ни разу не пересмотренная. Я могу закрыть компанию завтра, распродать по частям и все равно остаться в плюсе. Вы понимаете это?
— Понимаю, — сказал Даниил.
— Две тысячи триста человек останутся без работы. Ваш отец не пережил бы, если бы увидел, как имя, которое он придумал и написал на фасаде собственной рукой, снимают с болтов при нем. — Она подняла на него глаза, спокойные, слишком спокойные для человека, держащего в руках судьбу целой компании. — Я изучила вопрос очень подробно. Настолько подробно, что могу назвать вам имена всех восьмерых из совета директоров, их слабые места и то, кто из них будет голосовать за вас, а кто продаст при первой возможности.
— Не сомневаюсь, — сказал он, не сводя с нее взгляда. — Ты изменилась.
— Меня изменили, — ответила она спокойно, не как жалобу, а как факт из отчета. — Могу назвать точную дату, если интересно.
Он знал дату и без нее. Четырнадцатое марта, пять лет назад. Он помнил тот день лучше, чем хотел бы, помнил его в деталях, которые давно должен был забыть: серый свет за окном, запах чужого кофе на столе отца, звук, с которым перо царапнуло бумагу, когда он подписывал приказ не глядя.
Тогда из закрытого контура компании утек проект, стоивший им крупнейшего контракта десятилетия, контракта с металлургическим холдингом, который потом достался конкурентам за одну ночь. Служба безопасности проследила утечку за одни сутки до одного-единственного компьютера, до одного логина, и логин этот принадлежал ей. Отец, тогда еще живой и еще всесильный, вызвал Даниила в свой кабинет с тяжелыми портьерами и молча положил перед ним лист. «Подпиши. Сегодня же. Без разговоров, без пособия, без рекомендательных писем. Или ты мне не сын, а тряпка, которая думает не той частью тела».
А Даниил в ту минуту думал вовсе не о службе безопасности и не об утечке. Он думал о том, что тремя днями раньше, на новогоднем корпоративе, задержал ее руку в своей на секунду дольше положенного, когда помогал надеть пальто, и она не отняла руку сразу. Что последние полгода смотрел на нее чаще, чем в квартальные отчеты. И что теперь она, оказывается, все это время его предавала, а значит, все, что он себе позволил почувствовать, было ошибкой, за которую полагалось наказание, желательно быстрое и полное.
Он подписал не глядя. Из гордости. Из обиды. Из страха перед тем, что чувствовал и не умел назвать. А когда она вошла в кабинет, бледная, с огромными от ужаса глазами, и начала: «Даниил Андреевич, это неправда, я могу все объяснить, дайте мне пять минут», он сказал только одно, тем голосом, каким разговаривал с должниками: «Свободны. Охрана проводит вас до выхода».
Он не дал ей договорить. Ни тогда, ни позже. Она звонила три раза в первую неделю, он не брал трубку ни разу. Через неделю звонки прекратились, и он решил, что вопрос закрыт, как закрывают убыточное направление: одной строкой в отчете.
— Я не крала тот проект, — сказала Вероника, будто прочитала все это по его лицу. — Ты так и не спросил меня об этом ни разу, ни тогда, ни сейчас. Но за пять лет я выяснила, кто это сделал на самом деле. И знаешь, что самое смешное во всей этой истории? Ты до сих пор платишь этому человеку зарплату. Каждый месяц, день в день.
Даниил замер, и на мгновение сорок минут, таймер, папка, весь этот разговор перестали существовать, остался только один вопрос, вставший поперек горла.
— Кто.
— Всему свое время, — она закрыла папку резким, но не грубым движением. — Я здесь не за этим.
— Тогда зачем ты здесь, Вероника?
— Я даю тебе выбор, которого ты не дал мне. — Она положила на стол один-единственный лист, придвинула его к нему пальцем, будто карту в игре, где ставки известны только ей. — Тридцать дней. Ты остаешься генеральным директором на переходный период. Показываешь мне компанию изнутри: сделки, реальные цифры, а не те, что в годовом отчете, людей, которым доверяешь настоящих, а не тех, кому положено доверять по штатному расписанию. Через месяц я решу, спасать «Корса Групп» или разобрать на винтики и продать по частям. Решать буду я одна, без совета директоров, без твоего голоса. Твоя задача на эти тридцать дней простая: доказать, что компания, которую ты строил, стоит того, чтобы жить дальше.
— А если я откажусь.
— Тогда завтра утром я подпишу свой собственный приказ. Не глядя, — она чуть склонила голову набок, и в этом жесте промелькнуло что-то от прежней Вероники, той, что пять лет назад читала мысли начальства по интонации. — Тебе ведь знаком этот жанр документов.
— А что будет с людьми, если ты все же решишь разбирать компанию на части? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя вопрос дался ему тяжелее, чем весь предыдущий разговор.
Вероника посмотрела на него долгим взглядом, будто взвешивала, стоит ли отвечать честно.
— Это тебя удивит, но я потратила три месяца на то, чтобы понять, кого из двух тысяч трехсот человек можно перевести в другие подразделения без потерь, а кого придется сократить в любом случае, при любом исходе, — сказала она наконец. — У меня есть список. Он лежит не в этой папке, а в другой, и я не собираюсь показывать его тебе, пока не решу, что заслуживаешь увидеть. Но список есть, Даниил. Так что не рассказывай себе сказку, что я пришла сюда только мстить. Месть я могла устроить и без всей этой возни с тридцатью днями.
— Тогда зачем возня?
— Потому что я хочу посмотреть, — она впервые за весь разговор отвела взгляд, всего на секунду, к окну, — остался ли в тебе кто-то, кроме человека, который подписывает не глядя.
Даниил долго молчал, глядя сквозь стекло на этаж внизу, где обычная жизнь компании текла как ни в чем не бывало: люди носили папки, смеялись у кулера, обсуждали чей-то день рождения, не подозревая, что их судьбу только что положили на стол переговорной в виде одного листа бумаги с двумя строчками текста.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тридцать дней.
— Я знала, что ты согласишься, — она поднялась, разгладила невидимую складку на пиджаке. — Ты всегда выбираешь компанию. Из всех твоих качеств это единственное, в котором ты последователен, как метроном.
Слова ударили больнее, чем она, наверное, рассчитывала, потому что были чистой правдой, без единого слова лжи, а от правды защититься куда сложнее, чем от оскорбления.
Дверь распахнулась без стука, как будто это было наследственной чертой всей семьи. В переговорную влетел Тим, судя по растерянному лицу няни, мелькнувшему в проеме, вырвавшийся из ее рук на середине коридора, подбежал к матери и остановился у самого стола, зацепившись взглядом за все по очереди: за графин с водой, за строгие кожаные кресла, за высокого мужчину, который так и не поднялся со своего места.
— Мам, а тут наверху все стеклянное, — сообщил он деловито, без тени смущения перед незнакомой обстановкой. — Если уронить телефон, он упадет прямо на самый низ, на улицу?
— Не упадет, — серьезно ответила Вероника, присев рядом с ним на корточки. — Здесь везде есть пол, посмотри вниз, под ногами. Просто стены прозрачные, а пол обычный.
Мальчик кивнул, принимая довод как исчерпывающий, и вдруг, задумавшись о чем-то своем, потер большим пальцем бровь коротким, отработанным движением, каким трут ее люди, которые делают так всю жизнь и давно перестали замечать.
У Даниила похолодело в затылке.
Он делал точно так же. Всегда, сколько себя помнил. Тер бровь, когда думал над сложной задачей, тер ее на совещаниях, тер, читая контракты. Отец в детстве бил его по руке линейкой: «не морщи лоб, у Корсаков не бывает морщин раньше сорока».
— Сколько ему лет? — спросил Даниил, и голос прозвучал странно даже для него самого, будто говорил не он, а кто-то, застрявший внутри пять лет назад.
Вероника взяла сына за руку. Слишком быстро, слишком резко для человека, у которого секунду назад все было под контролем.
— Нам пора, — сказала она ровно. — До завтра, Даниил Андреевич. Девять утра, мой кабинет, бывший ваш. И не опаздывайте, теперь опаздывать позволено буду только я.
Она увела мальчика к выходу. У самой двери Тим обернулся, посмотрел на Даниила еще раз тем же серым, внимательным, до странного знакомым взглядом, и вдруг помахал ему ладошкой, просто, без всякой задней мысли, как машут человеку, которого видят не в последний раз.
Даниил остался один в стеклянной переговорной, полной солнца, и впервые за много лет не понимал, что именно чувствует: то ли страх, то ли что-то похожее на надежду, которой не было названия.
Он не заметил, как произнес вслух, тихо, в пустой зал, будто спрашивал у самого стекла:
— Сколько же тебе лет, мальчик…