Глава 2. Тот, кто нас познакомил

Первые три минуты мы молчали, и это было честнее любого разговора.

Он изучал меню так внимательно, будто там правда было что изучать. Я грела ладони о чашку, хотя капучино уже остывал. За стеклом по Покровской шли люди с пакетами, кто-то фотографировал уличного скрипача, солнце било в стекло так, что зал казался переэкспонированным кадром — слишком светлым для этого разговора.

— Чёрный кофе, — сказал он официантке. — Без сахара.

Она ушла. Мы остались.

— Спрашивайте, — сказал он. — Вы же за этим меня посадили.

Он был прав, и это раздражало. За полгода я придумала себе десятки версий этой встречи. В них я говорила блестящие вещи, а он бледнел и просил прощения. Ни в одной версии он не сидел напротив, спокойный, с сухими глазами человека, который давно всё про себя решил.

— Почему вы не ушли? — спросила я.

— Потому что вы не попросили по-настоящему.

— Я сказала «уходите».

— Вы сказали это чашке. — Он поднял на меня глаза. — На меня вы посмотрели только когда я не двинулся с места.

Я почувствовала, как краснеют уши, и возненавидела за это себя, его, приложение и человека, который придумал кафе с прозрачными стенами.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда мой вопрос. Кто завёл вам аккаунт?

— Не знаю. — Он сказал это ровно, и в этой ровности я вдруг услышала, что вопрос его самого мучает дольше, чем меня. — Три недели назад мне пришло письмо. Внутри — ссылка и скриншот моего профиля. Фотографии мои, настоящие, из личного облака. Текст мой, из старого интервью, я это когда-то говорил про переговоры. Обо мне знали слишком много для случайного мошенника.

— И вы не удалили.

— Удалил. — Он помолчал. — Аккаунт восстановился через сутки.

Кофе принесли. Он не притронулся.

— Ксения, я пришёл сюда, потому что хотел посмотреть в глаза тому, кто это делает. Я думал, это кто-то из моих. Из тех, кому я перешёл дорогу. — Он чуть усмехнулся, впервые. — Список длинный, вы его частично видели.

— И вместо врага пришла я.

— И вместо врага пришли вы.

Он сказал это так, что я не поняла, чего в этих словах больше — облегчения или ужаса.

Я достала телефон. Открыла переписку. Развернула экран к нему.

— Девяносто четыре процента, — сказала я. — Приложение считает, что мы идеально подходим друг другу.

Он смотрел на цифру долго. Потом положил рядом свой телефон, и я увидела на его экране то же самое. Тот же розовый салют. То же число.

— У меня в анкете, — медленно сказал он, — стоит возраст «двадцать восемь — тридцать четыре». Вам тридцать один?

— Тридцать два.

— Значит, вы вообще не должны были мне показаться.

В зале было тепло, пахло корицей, а у меня по позвоночнику пошёл холод.

— Артём. — Я впервые назвала его по имени и сама вздрогнула от того, как это прозвучало. — Кто знал, что я пользуюсь этим приложением?

— А кто знал?

Я начала перебирать. Подруга Лена — она меня и уговорила зарегистрироваться, сказала «хватит хоронить себя заживо». Мама — нет, маме я бы не сказала под пытками. Отец…

Я остановилась.

Отец знал.

Месяц назад, за ужином, он спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь, и я, чтобы сделать ему приятное, показала ему это дурацкое приложение. Он смотрел на экран с интересом человека, который всю жизнь считал, что базы данных — это про склад. Задавал вопросы. Как оно выбирает. Можно ли настроить. Много ли там мужчин из бизнеса.

Много ли там мужчин из бизнеса.

— Что? — спросил Артём. Он смотрел на моё лицо очень внимательно.

— Ничего.

— Ксения.

— Я сказала — ничего. — Голос дал трещину на втором слоге, и мы оба это услышали.

Он не стал давить. Просто отвернулся к окну, дав мне полминуты собрать лицо обратно, и я подумала: вот оно. Вот то самое «умею слушать». Это не флирт был в анкете. Это была правда, и правда оказалась хуже флирта, потому что от флирта легко защититься.

— Расскажите мне про февраль, — сказала я наконец.

— Вы не захотите.

— Я шесть месяцев смотрю, как мой отец в семь утра надевает костюм и садится читать новости, потому что ему больше некуда идти. Я захочу.

Он повернулся. И впервые за всё время что-то в его лице сдвинулось.

— Ваш отец, — сказал он тихо, — подписал те бумаги за девять дней до того, как я вошёл в ту переговорную.

Я не поняла. Честно, буквально не поняла — слова были русские, а смысл не складывался.

— Что?

— Я приехал закрывать сделку, которая была закрыта до меня. Моя роль была — лицо. Я говорил вслух то, о чём договорились без меня. — Он смотрел мне прямо в глаза, и я видела, чего ему это стоит. — Я тогда этого не знал. Узнал в мае. И полгода не мог понять, зачем меня использовали именно так — на камеру, при дочери, при всех.

— Вы лжёте.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Проверьте. Дата на первом договоре — четырнадцатое февраля. Совещание было двадцать третьего.

Четырнадцатое февраля. День влюблённых. Отец в тот вечер принёс маме розы и был весёлый — неестественно, лихорадочно весёлый, и я ещё подумала, что он выпил.

Свет за окном на секунду сделался невыносимым.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я.

— Потому что вы бы всё равно узнали. — Он помолчал. — И потому что мне не хочется, чтобы вы узнали это от того, кто нас познакомил.

Он встал. Положил на стол деньги за оба кофе, хотя свой так и не тронул.

— Ксения, кто-то очень хотел, чтобы мы сегодня сели за один стол. Я не знаю зачем. Но я знаю, как это делается: людям не показывают друг друга просто так. Им показывают друг друга, когда нужно, чтобы они начали разговаривать.

Он застегнул пальто.

— Не пишите мне, — сказал он. — Если я прав, за перепиской смотрят.

И пошёл к двери.

Я сидела и смотрела ему в спину, и в голове у меня билось одно: он ни разу не сказал «простите». Ни разу. Любой лжец сказал бы.

— Артём.

Он обернулся уже у выхода. Дневной свет был за ним, и я не видела его лица — только силуэт.

— В среду, — сказала я. — Здесь. В двенадцать.

— Я же сказал: за нами смотрят.

— Вот и хорошо, — сказала я. — Пусть смотрят.