Глава 2. Тот, кто нас познакомил

Первые три минуты мы молчали, и это было честнее любого разговора.

Он изучал меню так внимательно, будто там правда было что изучать. Я грела ладони о чашку, хотя капучино уже остывал. За стеклом по Покровской шли люди с пакетами, кто-то фотографировал уличного скрипача, солнце било в витрину так, что зал казался переэкспонированным кадром, слишком светлым для этого разговора.

Официантка вернулась, встала над нами с блокнотом и посмотрела на него с той профессиональной приветливостью, которая держится ровно до первой грубости.

— Черный кофе, — сказал он. — Без сахара.

— Десерты у нас сегодня…

— Спасибо, не нужно.

Она ушла. Мы остались.

— Спрашивайте, — сказал он. — Вы же за этим меня посадили.

Он был прав, и это раздражало сильнее всего остального. За полгода я придумала себе десятки версий этой встречи. В них я говорила блестящие вещи, а он бледнел, извинялся и уходил, сгорбившись. Ни в одной версии он не сидел напротив, спокойный, с сухими глазами человека, который давно все про себя решил и просто ждет, пока решат остальные.

— Почему вы не ушли? — спросила я.

— Потому что вы не попросили по-настоящему.

— Я сказала «уходите».

— Вы сказали это чашке. — Он поднял на меня глаза. — На меня вы посмотрели только когда я не двинулся с места.

Я почувствовала, как краснеют уши, и возненавидела за это себя, его, приложение и человека, который придумал кафе с прозрачными стенами.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда мой вопрос. Кто завел вам аккаунт?

— Не знаю.

Он сказал это ровно, и в ровности я вдруг услышала, что вопрос мучает его дольше и злее, чем меня.

— Три недели назад мне пришло письмо. Ночью, в два двадцать. Отправитель, набор букв на бесплатном домене, я проверял, ящик создан за десять минут до отправки и удален через час. Внутри ссылка, скриншот моего профиля и вот эта карточка. Ваша. — Он кивнул на погасший телефон. — Фотографии мои, настоящие, из личного облака. Текст мой, из старого интервью. Обо мне знали слишком много для случайного мошенника.

— И вы не удалили.

— Удалил. — Он помолчал. — Аккаунт восстановился через сутки. Со всей перепиской, которой не было, и с прежней датой регистрации.

Кофе принесли. Он не притронулся.

— Ксения, я пришел сюда, потому что хотел посмотреть в глаза тому, кто это делает. Я был уверен, что это кто-то из моих. Из тех, кому я перешел дорогу. — Он чуть усмехнулся, впервые за все время. — Список длинный. Вы его частично видели.

— Кому вы перешли дорогу?

— Вы правда хотите список?

— Я хочу понять, чем вы вообще занимаетесь. — Я отодвинула чашку. — В материалах дела вы значились представителем покупателя. Но вы не юрист, у вас нет доверенности от юрлица, вы нигде не расписались как сторона. Я смотрела. Я потом три раза все смотрела.

Он чуть приподнял брови, и я поняла, что он не ждал этого вопроса.

— Я переговорщик, — сказал он. — Меня нанимают, когда сделку надо не заключить, а закрыть. Разница примерно как между «построить дом» и «выселить из дома». Второе делается один раз и при свидетелях, и после этого никто не должен ничего оспаривать, потому что все все слышали.

— И вам за это платят.

— Хорошо платят.

— И вам не стыдно.

— Мне стыдно избирательно, — сказал он. — Когда я знаю условия. В феврале я условий не знал, и стыдно мне стало в мае, оптом, за все сорок минут сразу.

Я хотела ответить что-то холодное и не нашла что. У меня в голове почему-то стояло, как он вошел и подал мне руку. Всем подал и мне подал. Третьему юристу со стороны ответчика, женщине, которая просидела встречу молча. По правилам той комнаты меня можно было не заметить.

— И вместо врага пришла я.

— И вместо врага пришли вы.

Он сказал это так, что я не поняла, чего в словах больше, облегчения или ужаса.

Я достала телефон. Открыла нашу переписку, пролистала к началу, к розовому салюту, и развернула экран к нему.

— Девяносто четыре процента, — сказала я. — Приложение считает, что мы идеально подходим друг другу.

Он смотрел на цифру долго. Потом положил рядом свой телефон и разблокировал.

Тот же розовый салют. То же число.

— У меня в анкете, — медленно сказал он, — стоит возрастной фильтр. Двадцать шесть, тридцать один. Я его не выставлял, он стоял с самого начала. Вам тридцать один?

— Тридцать два. В марте было.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него на секунду сместился взгляд, будто он пересчитывал что-то в уме.

— Значит, вы вообще не должны были мне показаться, — сказал он. — Ни при каких настройках. Приложение вас просто не имело права мне выдать.

В зале было тепло, пахло корицей, у соседнего столика девушка смеялась в голос, а у меня по позвоночнику пошел холод, ровный и деловитый, как сквозняк из открытой двери.

— Артем.

Я впервые назвала его по имени и сама вздрогнула от того, как это прозвучало вслух: обыкновенно, по-человечески, как зовут знакомого.

— Кто знал, что я пользуюсь этим приложением?

— А кто знал?

Я начала перебирать, загибая пальцы под столом, чтобы он не видел.

Лена. Она меня и уговорила, она же выбирала фотографии. Лена могла проболтаться подругам, но подруги Лены не рассылают ночных писем с почтовых ящиков, живущих час.

Девочки на работе. Нет, на работе я об этом не говорила никогда, у нас в фирме личная жизнь считается уликой.

Мама. Маме я бы не сказала под пытками, мама начала бы планировать свадьбу к четвергу.

Отец.

Я остановилась.

Отец знал.

Месяц назад, за ужином, он спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Спросил осторожно, как спрашивают про здоровье после операции. И я, чтобы сделать ему приятное, чтобы за столом хоть что-то было живое и не про суд, показала ему это дурацкое приложение.

Он взял телефон обеими руками, как берут чужого младенца. Смотрел на экран с интересом человека, который всю жизнь считал, что база данных это про склад металла. Задавал вопросы. Как оно выбирает. Само или люди. Можно ли настроить, чтобы показывало определенных. Много ли там мужчин из бизнеса.

Много ли там мужчин из бизнеса.

Я тогда засмеялась и сказала: пап, ты как будто тендер объявляешь.

Он тоже засмеялся. Слишком быстро.

— Что? — спросил Артем.

Он смотрел на мое лицо очень внимательно, и я поняла, что все это время читалось на нем, как бегущая строка.

— Ничего.

— Ксения.

— Я сказала, ничего. — Голос дал трещину на втором слоге, и мы оба это услышали.

Он не стал давить. Просто отвернулся к окну и стал разглядывать скрипача, дав мне полминуты собрать лицо обратно. И я подумала: вот оно. Вот то самое «умею слушать». Это не флирт был в анкете, это оказалось правдой, и правда была хуже флирта, потому что от флирта легко защититься.

— Кстати, про анкету, — сказала я, когда справилась с голосом. — «Умею слушать, обычно этого хватает». Красиво. Сами придумали?

— Нет.

Он ответил сразу, не подумав, и тут же нахмурился, будто сам удивился скорости своего ответа.

— Это не моя фраза. Ее говорил человек, у которого я начинал. Мой первый начальник. Он повторял ее раз в неделю, обычно после того, как выпускал из кабинета очередного посетителя, который зашел ругаться, а вышел довольным. Я как-то ляпнул это в интервью, лет восемь назад. Приписал себе. Мне до сих пор немного стыдно.

— Как его зовут?

— Это неважно, — сказал Артем. — Мы не общаемся много лет.

Он сказал «неважно» тем же ровным голосом, каким говорил все остальное, и я, юрист с девятилетним стажем, отметила себе где-то на полях: человек, который отвечает подробно на все вопросы, вдруг сократил ответ до одного слова.

Тогда я не стала настаивать. Потом жалела.

— Расскажите мне про февраль, — сказала я.

— Вы не захотите.

— Я шесть месяцев смотрю, как мой отец в семь утра надевает костюм, повязывает галстук и садится читать новости, потому что ему больше некуда идти. — Я поставила чашку. — Захочу.

Он повернулся от окна. И впервые за все время что-то в его лице сдвинулось, как будто под гладкой поверхностью прошла тень крупной рыбы.

— Ваш отец, — сказал он тихо, — подписал те бумаги за девять дней до того, как я вошел в переговорную.

Я не поняла. Честно, буквально не поняла: слова были русские, а смысл не складывался, как не складывается фраза на знакомом языке, если ее прочесть задом наперед.

— Что?

— Я приехал закрывать сделку, которая была закрыта до меня. Моя роль была лицо. Я произносил вслух то, о чем договорились без меня, и делал вид, что мы это обсуждаем. — Он смотрел мне прямо в глаза, и я видела, чего ему это стоит. — Я тогда этого не знал. Узнал в мае, случайно, когда поднимал архив по другому делу. И с мая не могу понять одного: зачем меня использовали именно так. На камеру. При дочери. При всех.

— Вы лжете.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Проверьте. Дата на первом договоре четырнадцатое февраля. Совещание было двадцать третьего.

Четырнадцатое февраля.

День влюбленных. Отец в тот вечер принес маме розы, девять штук, я запомнила, потому что мама всполошилась, что четное. Он был веселый. Неестественно, лихорадочно веселый, рассказывал старые анекдоты, которые мы знали наизусть, и я подумала тогда, что он выпил в машине.

Он не выпил.

Свет за окном на секунду сделался невыносимым, и мне пришлось опустить голову.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я.

— Потому что вы бы все равно узнали. — Он помолчал. — И потому что мне не хочется, чтобы вы узнали это от того, кто нас познакомил.

Он встал. Достал бумажник, положил на край стола купюры за оба кофе, хотя свой так и не тронул, и придавил их блюдцем, чтобы не сдуло от двери.

— Ксения, кто-то очень хотел, чтобы мы сегодня сели за один стол. Я не знаю зачем. Но я знаю, как это делается, я двенадцать лет этим зарабатываю. Людям не показывают друг друга просто так. Им показывают друг друга, когда нужно, чтобы они начали разговаривать.

Он застегнул пальто. Пуговицы сверху вниз, все до одной, как застегиваются люди, которые собираются идти долго.

— И еще. Не пишите мне здесь, — он кивнул на телефон. — Если я прав, за перепиской смотрят.

И пошел к двери.

Я сидела и смотрела ему в спину, и в голове у меня билось одно, тупо и настойчиво, как капля из крана: он ни разу не сказал «простите». Ни разу за весь разговор. Любой лжец сказал бы. Ложь всегда вежливая, я это в суде вижу каждую неделю.

— Артем.

Он обернулся уже у выхода. Дневной свет был за ним, и я не видела лица, только силуэт и рыжий контур волос.

— В среду, — сказала я. — Здесь. В двенадцать.

— Я же сказал: за нами смотрят.

— Вот и хорошо, — сказала я. — Пусть смотрят.

Он постоял секунду. Потом кивнул, коротко, как кивают, принимая условие, которое считают неразумным, и вышел.

Телефон зазвонил через полминуты. Лена. Она всегда звонит по субботам в час, чтобы узнать, встала ли я с дивана.

— Ну?! — сказала она вместо здравствуйте. — Как он? Живой? Не женатый? Не сетевой маркетинг?

Я посмотрела на нетронутую чашку черного кофе напротив.

— Лен, скажи мне одну вещь. Ты кому-нибудь говорила, что поставила мне это приложение?

Пауза.

— Ксюш, ты меня пугаешь.

— Ты говорила?

— Ну, девочкам на работе. — Она замялась. — И в чате нашем. Мы там ставки делали, за сколько ты его снесешь. Я поставила на девять дней и, между прочим, выиграла бы, если бы ты…

— Кто в чате?

— Ксюша. Двадцать человек, которых ты в жизни не видела. Что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Потом расскажу.

Я нажала отбой и еще секунд десять смотрела на погасший экран. Двадцать человек, которых я в жизни не видела. Отлично. То есть узнать могли все, а завести аккаунт другому человеку и подкрутить возрастной фильтр не мог никто из них.

Я допила холодный капучино до конца, потому что не знала, что еще делать руками. Потом стала собирать со стола свои вещи и сдвинула блюдце с деньгами.

Под блюдцем лежал оторванный угол бумажной салфетки. На нем, шариковой ручкой, был написан номер телефона. Одиннадцать цифр, ни имени, ни слова.

Почерк был узкий, ровный, без единой завитушки.

Я знала этот почерк. Я полгода видела его во сне, внизу последнего листа, под словами «стороны претензий не имеют».