Глава 2. Кофе без сахара

На девятый вечер Верка не выдержала.

— Слушай, — сказала она, облокотившись на стойку и следя глазами за окном, где под фонарём парковалась знакомая тёмная машина. — Он к тебе ходит.

— Он к кофе ходит.

— Ага. За четыреста рублей чаевых. Каждый божий вечер. Аня, я тут восемь лет, я такие штуки вижу через стену.

— Он женат, наверное.

— Не женат. Я смотрела руки. — Верка невозмутимо протёрла стакан. — И приходит ровно в твою смену. В понедельник у тебя выходной был — его не было. Совпадение, да?

Аня взяла поднос и ушла, потому что ответить было нечем.

Он действительно приходил каждый вечер. Садился у окна. Заказывал кофе — чёрный, без сахара, всегда одно и то же. Иногда ел, чаще нет. Иногда работал: раскладывал на столике ноутбук, и тогда лицо у него становилось другим — жёстким, закрытым, чужим. Один раз она услышала обрывок разговора по телефону: «...меня не интересует, что он думает. Меня интересует, что он подпишет». Голос был ровный и холодный, и Аня почувствовала, как по спине прошёл озноб.

Это был тот самый человек. Тот, из папки. Тот, из-за которого отец пил таблетки.

А через десять минут он поднял на неё глаза и сказал:

— У вас сегодня усталый вид. Тяжёлый день?

И она — идиотка, взрослая женщина, наследница миллионов, — ответила правду:

— Двойная смена. Ленка заболела.

— Присядьте.

— Нам нельзя.

— Тогда стойте, но не так прямо. — Уголок рта у него дрогнул. — Вы держите спину так, будто вас сейчас будут фотографировать.

Аня застыла.

Осанка. Восемь лет балета, четыре — конкура, гувернантка, которая била линейкой по лопаткам. Она всё это время носила подносы с осанкой, за которую платили как за квартиру.

— Мама заставляла, — сказала она.

— Хорошая мама, — согласился он и вернулся к ноутбуку.

Она унесла пустую чашку и на кухне очень тихо выругалась.

Проблема была не в том, что он приходил. Проблема была в том, что она стала ждать.

Она ловила себя на этом с холодным ужасом. Ловила, как в семь вечера начинала поглядывать на дверь. Как поправляла волосы у зеркала в подсобке, а потом злилась и растрёпывала обратно. Как в тот вечер, когда он не пришёл — единственный за две недели, — весь зал показался ей пустым, хотя все столики были заняты.

Это было нечестно. Это было предательство — маленькое, тихое, ежевечернее, по чашке кофе за раз.

Она знала о нём всё то, что знал отец. Рейдер. Красивый термин — «недружественное поглощение». Человек, который приходит в чужой дом с калькулятором и уходит с ключами.

И она знала о нём то, чего отец не знал никогда.

Что он снимает пальто сам, потому что не любит, когда за него что-то делают. Что оставляет чаевые всем — даже Верке, которая ему ни разу не улыбнулась. Что однажды поднял с пола салфетку за соседним столиком, где сидела пожилая пара, и подал так буднично, что старушка даже не успела смутиться. Что читает бумажные книги — она видела корешок, торчащий из кармана пальто: потрёпанный, зачитанный до белизны.

Что у него бывает лицо человека, которому очень некуда идти.

— Почему вы сюда ходите? — спросила она в четверг. Само вырвалось, вместе с чашкой на стол.

Он не удивился. Кажется, он ждал этого вопроса дней десять.

— Здесь никто не знает, кто я, — сказал он просто. — Вы себе не представляете, какая это редкость.

Аня стояла с подносом и чувствовала, как под рёбрами что-то медленно переворачивается.

— И кто же вы?

— Человек, который пьёт кофе. — Он посмотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли высокомерия — только усталая, странная нежность. — Здесь. Только здесь.

«Уходи, — сказала она себе. — Прямо сейчас. Пять шагов, поворот, кухня».

— А там? — спросила она.

— А там я тот, кем меня считают. — Он пожал плечами. — Обычно правильно считают.

Дождь стучал в окно. За соседним столиком смеялись. Кофемашина шипела на весь зал, и Верка пятый раз протирала один и тот же стакан, глядя куда угодно, только не в их сторону.

— Вы ведь не за кофе ходите, — тихо сказала Аня.

Он молчал долго. Потом закрыл ноутбук — щелчок вышел неожиданно громким.

— Нет, — сказал он.

Одно слово. Она держала поднос обеими руками, потому что иначе руки бы её выдали.

— Мне надо работать.

— Идите работать, Аня.

Он произнёс её имя впервые. Просто «Аня» — то самое, с бейджа, самое обычное имя на свете. И оно почему-то прозвучало так, будто он взял её за запястье.

Она ушла на кухню, встала между стеллажом и морозильником, где никто не видит, и десять секунд просто дышала.

«Всё. Хватит. Завтра попрошу Верку поменяться сектором».

Она не попросила.

А в пятницу в половине двенадцатого, когда зал почти опустел и Аня, стоя на коленях, собирала под столиком осколки разбитого кем-то бокала, к ней подошёл администратор с телефоном в руке.

— Тебя. По служебному.

Аня вытерла руки. По служебному ей не звонил никто и никогда — у неё был свой телефон, дешёвый, купленный в первую неделю взамен сданного отцу.

— Слушаю.

— Анна Игоревна? — спросил незнакомый вежливый голос. — Это из приёмной Игоря Северцева. Ваш отец в больнице.