Глава 2. Кофе без сахара

На девятый вечер Верка не выдержала.

— Слушай, — сказала она, облокотившись на стойку и следя глазами за окном, где под фонарем парковалась знакомая темная машина. — Он к тебе ходит.

— Он к кофе ходит.

— Ага. За четыреста рублей чаевых. Каждый божий вечер.

— Верк.

— Я тут восемь лет, я такие штуки вижу через стену. — Верка невозмутимо протерла стакан и поставила его донышком вверх. — Аня, у меня тетрадка есть, я в ней смены пишу. Так вот: с двадцать восьмого он был семь раз. И все семь в твои смены. В понедельник у тебя выходной был, его не было. Совпадение, да?

— Он женат, наверное.

— Не женат. Я смотрела руки.

Аня взяла поднос и ушла, потому что ответить было нечем.

Он действительно приходил каждый вечер.

Садился у окна. Заказывал кофе, черный, без сахара, всегда одно и то же. Иногда ел, чаще нет. Иногда работал: раскладывал на столике ноутбук, и тогда лицо у него становилось другим, жестким, закрытым, чужим.

Один раз она услышала обрывок разговора по телефону.

«Меня не интересует, что он думает. Меня интересует, что он подпишет».

Голос был ровный и холодный, и Аня почувствовала, как по спине прошел озноб. Это был тот самый человек. Тот, из папки. Тот, из-за которого отец пил таблетки.

А через десять минут он поднял на нее глаза и сказал:

— У вас сегодня усталый вид. Тяжелый день?

И она, идиотка, взрослая женщина, наследница миллионов, ответила правду:

— Двойная смена. Ленка заболела.

— Присядьте.

— Нам нельзя.

— Тогда стойте, но не так прямо. — Уголок рта у него дрогнул. — Вы держите спину так, будто вас сейчас будут фотографировать.

Аня застыла.

Осанка. Восемь лет балета, четыре года конкура и гувернантка Ирина Аркадьевна, которая била линейкой по лопаткам и говорила: «Спина, Анна. Спина это единственное, что видно из последнего ряда».

Она четыре месяца носила подносы с осанкой, за которую платили как за квартиру, и ни один человек в этом зале ни разу этого не заметил.

— Мама заставляла, — сказала она.

— Хорошая мама, — согласился он и вернулся к ноутбуку.

Она унесла пустую чашку и на кухне очень тихо выругалась.

Проблема была не в том, что он приходил.

Проблема была в том, что она стала ждать.

Она ловила себя на этом с холодным ужасом. Ловила, как в семь вечера начинала поглядывать на дверь. Как поправляла волосы у зеркала в подсобке, а потом злилась и растрепывала обратно. Как в тот вечер, когда он задержался на полтора часа, весь зал показался ей пустым, хотя все столики были заняты, а Верка два раза спросила, не заболела ли она.

Это было нечестно. Это было предательство. Маленькое, тихое, ежевечернее, по чашке кофе за раз.

Она знала о нем все то, что знал отец.

Рейдер. Красивый термин: недружественное поглощение. Человек, который приходит в чужой дом с калькулятором и уходит с ключами. Апрельский суд, из-за которого отец три недели не спал. Скупка долгов. Второй год подряд.

И она знала о нем то, чего отец не знал никогда.

Что он снимает пальто сам, потому что не любит, когда за него что-то делают.

Что оставляет чаевые всем, даже Верке, которая ему ни разу не улыбнулась, и мойщице Гуле, которую он видел один раз в жизни, когда та вышла в зал за ведром.

Что читает бумажные книги. Она видела корешок, торчащий из кармана пальто: потрепанный, зачитанный до белизны, с обложкой, перемотанной скотчем.

Что у него бывает лицо человека, которому очень некуда идти.

На одиннадцатый вечер за третьим столиком сидела компания из четверых.

Они были не пьяные, а хуже: веселые и уверенные, что весело всем. Один из них, в розовой рубашке, дважды назвал Аню «милочка», потом отправил обратно стейк, который был приготовлен ровно так, как он заказал, а когда она принесла новый, сказал:

— Ну вот. А ты говорила. Учись, пока я добрый.

Аня улыбнулась ровно на два сантиметра и пошла на кухню, где Костя посмотрел на ее лицо и молча налил ей воды.

Через двадцать минут компания попросила счет и обнаружила, что бутылка вина, которую они заказали второй, стоит четыре тысячи двести, а не тысячу восемьсот, как они запомнили.

Начался скандал. Оксана Ринатовна пошла к столу с папкой меню.

И тогда человек у окна закрыл ноутбук, встал и подошел.

Он не сказал ничего громкого. Он просто встал у третьего столика, посмотрел на розовую рубашку и сказал негромко:

— В меню страница одиннадцать. Вы заказывали по карте вин, а не по меню. Карта вин у вас под локтем.

— А ты кто такой?

— Я человек, которому неудобно есть под ваши крики, — сказал Максим. — Заплатите, пожалуйста.

Они заплатили.

Он вернулся к своему столику и открыл ноутбук, и когда Аня через минуту подошла забрать его чашку, он даже не поднял глаз.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Я не за вас вступился. Я просто устал.

— И часто вы так устаете?

— Каждый день с четырнадцати лет, — сказал он и перевернул страницу в ноутбуке.

Она унесла чашку и весь остаток смены злилась на себя за то, что ей стало теплее.

Жила она в комнате в Люблине, которую снимала за двадцать одну тысячу у женщины по имени Раиса Павловна.

Комната была восемь метров, с окном во двор и обоями в мелкий цветочек. В коридоре стоял холодильник «Бирюса», в ванной на веревке всегда сохло чужое белье, а Раиса Павловна каждый вечер смотрела телевизор так громко, что Аня выучила заставку новостей наизусть.

Первые недели она лежала на этой кровати и считала, сколько дней осталось. Потом перестала считать, потому что считать было бессмысленно: полгода это очень много, если считать по дням.

Двадцать первого октября она набрала отца.

Он не взял. Перезвонил через два часа, коротко:

— Что?

— Ничего. Просто.

— Просто не звони, — сказал отец. — Я на совещании. У тебя сколько осталось?

— Два с половиной месяца.

— Значит, звони через два с половиной месяца.

И положил трубку.

Она тогда сидела на кровати в чужой комнате с телефоном в руке и очень хотела заплакать, а вместо этого пошла в душ, потому что через сорок минут была смена.

Потом, много позже, она узнает, что в этот день ему делали коронарографию.

В четверг Аркадий Семенович уронил салфетку.

Он потянулся за ней, но у Нины Тимофеевны в этот момент поехала под столом трость, он метнулся ловить трость, и салфетка осталась на полу. Аня была в другом конце зала, с подносом на четыре порции, и не успевала.

Максим Строганов встал, поднял салфетку, положил ее на край шестого столика и вернулся к себе.

Он сделал это так буднично, что старушка даже не успела смутиться.

Аня стояла с подносом посреди зала и думала: вот сейчас все и рассыпется. Потому что человека из отцовской папки не может быть в одном теле с человеком, который поднимает чужие салфетки.

— Почему вы сюда ходите? — спросила она в тот же вечер. Само вырвалось, вместе с чашкой на стол.

Он не удивился. Кажется, он ждал этого вопроса дней десять.

— Здесь никто не знает, кто я, — сказал он просто. — Вы себе не представляете, какая это редкость.

Аня стояла с подносом и чувствовала, как под ребрами что-то медленно переворачивается.

— И кто же вы?

— Человек, который пьет кофе. — Он посмотрел на нее снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли высокомерия, только усталая, странная нежность. — Здесь. Только здесь.

«Уходи, — сказала она себе. — Прямо сейчас. Пять шагов, поворот, кухня».

— А там? — спросила она.

— А там я тот, кем меня считают. — Он пожал плечами. — Обычно правильно считают.

Дождь стучал в окно. За соседним столиком смеялись. Кофемашина шипела на весь зал, и Верка пятый раз протирала один и тот же стакан, глядя куда угодно, только не в их сторону.

— Вы ведь не за кофе ходите, — тихо сказала Аня.

Он молчал долго. Потом закрыл ноутбук, и щелчок вышел неожиданно громким.

— Нет, — сказал он.

Одно слово. Она держала поднос обеими руками, потому что иначе руки бы ее выдали.

— Мне надо работать.

— Идите работать, Аня.

Он произнес ее имя впервые. Просто «Аня», то самое, с бейджа, самое обычное имя на свете. И оно почему-то прозвучало так, будто он взял ее за запястье.

Она ушла на кухню, встала между стеллажом и морозильником, где никто не видит, и десять секунд просто дышала.

«Все. Хватит. Завтра попрошу Верку поменяться сектором».

Она не попросила.

На тринадцатый вечер Оксана Ринатовна остановила ее у стойки.

— Северцева.

— Да?

— Ты в июле ходила как в музее, — сказала Оксана, не глядя на нее и что-то отмечая в планшете. — А сейчас ходишь как надо. Я в августе тебя выгнать хотела, ты в курсе?

— В курсе.

— Ну вот и все. — Оксана перевернула страницу. — С декабря ставлю тебя старшей по вечерней смене. Плюс четыре тысячи.

Аня стояла, держась за поднос, и ей было стыдно оттого, насколько эти четыре тысячи оказались важнее всего, что говорил ей отец за двадцать шесть лет.

В пятницу он не пришел.

Аня отработала всю смену, ни разу не посмотрев на дверь, и была этим горда до самого закрытия, а в половине двенадцатого, когда зал почти опустел и остался только последний стол с шумной компанией, кто-то смахнул со стойки бокал.

Она встала на колени под столиком и стала собирать осколки в совок.

Стекло было мелкое, злое, разлетелось до самого плинтуса. Она собирала его руками, потому что щеткой в угол не подлезть, и в какой-то момент поняла, что ладонь мокрая.

Порез был неглубокий, но длинный, наискось через всю правую ладонь.

— Аня! — крикнула Верка. — Ты чего там?

— Ничего. Дай тряпку.

Она замотала руку салфеткой, дособирала осколки, отнесла совок, а потом села на ящик в подсобке и минуту смотрела на белую ткань, на которой медленно расползалось красное пятно.

Странное чувство. Не больно. Просто очень отчетливо.

Как будто вечер что-то ей сказал, а она не расслышала.

К ней подошла Оксана Ринатовна с телефоном в руке.

— Тебя. По служебному.

Аня подняла голову.

— Меня?

— Тебя. Мужчина.

Аня вытерла руки. По служебному ей не звонил никто и никогда: у нее был свой телефон, дешевый, купленный в первую неделю взамен сданного отцу. Номера служебного она не давала даже подруге, потому что не хотела объяснять, где работает.

Она взяла трубку.

— Слушаю.

— Анна Игоревна? — спросил незнакомый вежливый голос. — Это из приемной Игоря Северцева.

В подсобке пахло хлоркой и лимонами. Где-то за стеной Костя гремел противнями.

— Кто это? — спросила Аня.

— Ваш отец в больнице, — сказал голос. — Кардиоцентр на Рублевском. Машина за вами вышла.