Глава 2. Булавки

Сообщение Ольга отправила в семь сорок утра, стоя у плиты.

«Стас, доброе утро. Надо поговорить про двенадцатое. Позвони, когда сможешь».

Она переписала его четыре раза. В первом варианте было «нам надо поговорить», и она убрала «нам», потому что никакого «нам» три года как не существовало. Во втором стоял восклицательный знак. В третьем слово «пожалуйста», и от него она отказалась дольше всего.

Он позвонил в двенадцать сорок, когда она держала во рту булавки.

Ольга вышла в подсобку, к гладильной доске и рулонам дублерина, и закрыла за собой дверь.

– Оля! – сказал он так, будто они вчера расстались у подъезда. – Ну ты чего пропала?

– Я не пропадала.

– Слушай, я знаю, ты уже в курсе. – Он говорил быстро, тепло, с улыбкой в голосе. – Дашка проболталась, да? Я ей говорил, что сам скажу.

– Она мне не проболталась. Она три недели молчала и не спала.

Пауза была короткая, ровно на одну затяжку.

– Ну вот видишь, я и говорю, надо было сразу. – Он даже не сбился. – Оль, ты только не заводись. Все же нормально. Девчонка счастливая ходит.

Ольга поставила утюг на пятку.

– Стас. Я приеду и привезу ее к трем. И заберу вечером.

– В смысле заберешь?

– В прямом. Я не сяду в зал.

– Так, стоп. – Голос стал ниже, деловитее, тем самым тоном, которым он раньше говорил с прорабами. – Оль, у нас программа. У нас организатор, у нас рассадка, там за каждое место плачено. Твое место есть.

– Я его не просила.

– А тебя никто и не спрашивал, потому что это нормально! – Он засмеялся. – Ты мать ребенка. Ребенок в церемонии. Кто, я, за руку ее выведу?

– Вот именно, – сказала Ольга. – Кто-то же должен ее вывести. Логично, что мать. Удобно.

– Оль.

– Место третье, у прохода. Я посмотрела.

Он выдохнул в трубку.

– Ну а какое тебе надо, первое? Там мама сидит, ей семьдесят через год.

Ольга закрыла глаза.

Вот так это всегда и работало. Она говорила про боль, а он отвечал про логистику, и через две минуты она уже оправдывалась, что не имела в виду ничего плохого про его мать.

– Пусть Даша не несет кольца, – сказала она. – Пусть просто будет гостьей. Посидит, поест, потанцует.

– Она сама хочет.

– Ей одиннадцать. Она хочет все, что ты предложишь, потому что ты три года ничего не предлагал.

Тишина.

– Ну вот и договорились, – сказал он наконец мягко. – Ну вот и хорошо, что я предложил.

Ольга открыла рот и закрыла.

– Слушай, – Стас заторопился. – Оль, я правда прошу по-человечески. Мне сейчас шум вообще не нужен. У меня пятнадцатого сделка, я в ней по уши, и если тринадцатого весь город будет обсуждать, что бывшая жена скандал устроила, мне это боком.

– Какая сделка?

– Рабочая. – Он сказал это ровно на полтона быстрее, чем все остальное. – Оль, ну ты приедешь? Дашка спрашивает каждый день.

– Я подумаю.

– Умница ты у меня.

Он отключился первым, как всегда.

Ольга постояла в подсобке, глядя на рулон дублерина. Потом достала булавку из подушечки на запястье и воткнула обратно, аккуратно, головкой вниз.

К Тамаре Ивановне она поехала в четверг, за курткой.

Куртку свекровь купила еще в июле, на распродаже, синюю, с капюшоном, и с тех пор звонила про нее раз в неделю. Ольга откладывала. В четверг откладывать стало неприлично.

Тамара Ивановна открыла в халате и сразу потащила на кухню.

– Садись, я блины. Ты худая какая стала, Оленька.

– Я нормальная.

– Ты серая. Тебе железо надо пить.

Кухня была та же, что и двенадцать лет назад. Клеенка в вишенках, календарь с котятами, на подоконнике герань и трехлитровые банки. Ольга сидела на своем старом месте, у стены, и ей было двадцать семь.

– Куртка вон, в пакете. – Тамара Ивановна поставила варенье. – Померяет пусть, если рукав длинный, ты подрежешь, тебе-то что.

– Подрежу.

– Она у тебя вымахала. В нашу породу.

Блины были горячие, и Ольга ела, потому что отказаться было нельзя.

– Оль. – Свекровь села напротив и сложила руки. – Ты на свадьбу-то поедешь?

– Не решила.

– Поезжай. – Тамара Ивановна смотрела в стол. – Тебе же не трудно. Посидишь два часа, покушаешь, люди увидят, что у нас все по-людски. А то ведь языки.

– Языки.

– А как же. Тут все всех знают. – Она подняла глаза, и в них было настоящее, живое, старое горе. – Оленька, ты его не суди сильно. Он же не пьет, не бьет. Он девке этой квартиру теперь, ремонт этот. Я ему говорю: Стасик, ты хоть подушку себе оставь.

– Какую квартиру?

Пауза вышла на секунду длиннее, чем нужно.

– Да новую они смотрят, в «Парковом». – Тамара Ивановна встала и включила чайник, который уже кипел. – Ты варенье-то бери, вишневое, я в этом году без косточек делала.

На подоконнике, между геранью и банкой, лежала синяя пластиковая папка. Из нее торчал угол бланка. Ольга видела такие бланки сотни раз, в очереди с талончиком: серая шапка, штрихкод, слово «выписка».

Тамара Ивановна проследила за ее взглядом и переложила папку на холодильник, сверху, к пачке фотографий.

– Давление у меня, – сказала она в сторону. – Всю неделю сто шестьдесят.

– Мичурина стоит пустая, – сказала Ольга. – Полгода свет не горит.

– Так а что ей гореть-то, пустой квартире. – Свекровь налила чай мимо чашки, вытерла тряпкой, засмеялась над собой. – Оль, ну ты чего. Квартира из семьи никуда не уйдет. Дашке же все и достанется, кому еще.

Ольга взяла банку варенья, которую ей всунули в руки, и почувствовала, что она теплая снизу. Ее держали на плите.

– Спасибо за куртку, – сказала она.

– Ты приедь, – повторила Тамара Ивановна в дверях. – И платье надень поярче. И не сиди там, как на поминках.

В пятницу Ольга подошла к Рите.

– Рит, мне нужен двенадцатое сентября. Суббота.

Рита отложила счеты, которых у нее не было, и отложила телефон, который был.

– Оль.

– Я знаю.

– Двенадцатого у меня три примерки и сдача костюма. Сентябрь. – Рита потерла лоб. – Я аренду сорок три плачу. Я тебе в мае аванс дала под запись, забыла?

– Не забыла.

– Тебе зачем?

Ольга помолчала.

– На свадьбу.

Рита посмотрела на нее внимательно, снизу вверх, и что-то поняла раньше, чем ей объяснили. Она в этом городе тоже жила не первый год.

– К нему, что ли?

– К нему.

– Ох ты ж, – сказала Рита. – Ладно. Отпущу. Но с понедельника по пятницу ты у меня до восьми, без разговоров.

– Хорошо.

– И, Оль. – Рита понизила голос. – Не езди.

– Там дочь кольца несет.

– Ну тогда езжай, – сказала Рита. – И держи спину.

Платье привезли во вторник, к обеду.

Курьер из «Белой розы» внес чехол на плечиках, длинный, белый, с логотипом, и повесил на кронштейн. Рита расписалась в бланке и присвистнула.

– Это восемьдесят девять тысяч, – сказала она. – Я такое в мае вешала.

Она вытащила из кармашка карточку заказа и положила на стол.

Ольга дошивала манжету. Она видела бумажку боковым зрением и уже знала, что там написано. Знала за секунду до того, как прочитала.

Соловьева Кристина Игоревна. Дата торжества: 12.09.

Ниже, в графе примечаний, рукой администратора: «Клиентка просит мастера Ольгу Андреевну. По рекомендации».

Иголка вошла в палец.

– Рит, – сказала Ольга. – Отдай Свете.

– Свету я в отпуск отпустила, ты сама подписывала график.

– Тогда откажи.

Рита взяла карточку, прочитала, и лицо у нее сделалось такое, будто она проглотила булавку.

– Твою же мать, – сказала она тихо. – Это она?

– Это она.

Рита села.

– Оля. Она в четыре придет.

– Скажи, что мастер заболел.

– Скажу. – Рита взялась за телефон и тут же положила его обратно. – Оль, я не могу. Это салон. Они мне весь сентябрь везут. Если я одной невесте откажу, они мне двенадцать других не привезут, и я в январе закроюсь. Я не святая, Оль. Мне за помещение платить.

Ольга смотрела на белый чехол.

Он висел ровно, спокойно, чуть покачиваясь от сквозняка, и внутри у него была чужая жизнь на восемьдесят девять тысяч.

– Я сделаю, – сказала она.

– Точно?

– Точно. – Ольга сунула палец в рот и подержала. – Только ты за занавеской посиди. Не уходи.

Кристина пришла в четыре ноль пять, с большим бумажным пакетом и в кроссовках.

Она оказалась ниже, чем Ольга помнила. Три года назад, в блестящем комбинезоне и с шариками, она была девочкой-праздником. Сейчас на ней были джинсы, простая футболка и никакой косметики, кроме туши, и от этого лицо у нее стало обыкновенное, усталое, двадцатипятилетнее.

Она увидела Ольгу и остановилась в дверях.

– Здравствуйте, Ольга Андреевна, – сказала она.

– Здравствуйте.

Пауза висела ровно столько, сколько нужно, чтобы обе поняли: обе знают.

– Раздевайтесь, – сказала Ольга. – Обувь на свадьбу принесли?

– Принесла. – Кристина полезла в пакет. – Девять сантиметров. Я в них два часа дома ходила, вроде ничего.

– Два часа мало. Ходите шесть.

Кристина коротко улыбнулась и ушла за занавеску.

Ольга слушала шорох. Потом взяла подушечку с булавками и надела на запястье.

Платье село на Кристину так, как садятся вещи за восемьдесят девять тысяч. Кристина вышла на подиум, встала на подставку и посмотрела в зеркало, и Ольга увидела ее лицо в отражении: не торжество, не счастье. Ожидание оценки.

– Подол на два с половиной, – сказала Ольга, опускаясь на колени. – Спину подтянем. Руки в стороны.

Она работала молча. Булавки заходили в ткань мягко, шелк был хороший, плотный, приятно тяжелый.

– Дашка про вас все время рассказывает, – сказала Кристина сверху.

– Руки не опускайте.

– Извините. – Кристина подняла. – Она говорит, вы ей на выпускной в четвертом платье сшили. С такими вот, серебряными.

– Сшила.

– Красивое было. Я фотку видела.

Ольга подкалывала шов.

– Ольга Андреевна.

– Да.

– Я вам не буду говорить, что я не хотела, чтобы так вышло. – Голос у Кристины стал ниже. – Потому что я хотела. Вот честно.

Ольга подняла глаза. Они встретились в зеркале.

– Я не претендую, – сказала Кристина. – Я знаю, кто я в этой истории. Я просто не хочу вам врать в лицо, вы и так все знаете.

– Стойте прямо.

– Стою.

Ольга перешла к талии. Взяла сантиметровую ленту, обвела, свела концы и посмотрела на цифру. Потом на карточку заказа, куда салон записал мерки, снятые три недели назад.

Разница была два сантиметра. Не в ту сторону.

Она молча размотала ленту и потянулась за булавками, чтобы забрать лишнее по бокам, как забирают всегда.

И тут Кристина накрыла ее руку своей.

Ладонь была холодная и мокрая.

– В талии не ушивайте, – сказала она, глядя в зеркало. – Мне в феврале рожать. Стас пока не знает.