Глава 1. Ряд первый, место третье

Ольга стояла на коленях и подкалывала подол.

Три булавки она держала во рту, головками наружу, как научила Рита пятнадцать лет назад. Невеста над ней дышала мелко и старалась не шевелиться.

– Теть Оль, а если я сяду, помнется?

– Сядешь и помнется. – Ольга вынула булавки, две воткнула в подушечку на запястье. – Поэтому в ЗАГСе стой. Сидеть будешь дома.

Аня фыркнула, качнулась на каблуке, и подколотый край уехал вбок на полтора сантиметра.

– Стоим, – сказала Ольга. – Как памятник.

Платье Аня взяла на авито, в Осколе, за двенадцать тысяч, и привезла в черном мусорном пакете. Шесть слоев фатина, корсет на косточках, чужой сладкий запах под мышками. Ольга отпорола подклад, отпарила, посадила по фигуре, укоротила на четыре сантиметра. Работы вышло на две тысячи восемьсот. Половину заберет ателье.

– Красиво? – спросила Аня в зеркало.

– Красиво.

– А правда, что вы Ленке Симоновой платье перешивали, а она через полгода развелась?

– Правда, – сказала Ольга. – Платье тут ни при чем.

Из-за занавески высунулась Рита, хозяйка. Телефон она прижимала к животу экраном вниз, как всегда, когда собиралась говорить про деньги.

– Оль, завтра еще брюки на подгиб и шторы. Шторы к четвергу.

– К четвергу не выйдет.

– К четвергу, – повторила Рита и скрылась.

Ателье «Стежок» занимало две комнаты на первом этаже жилого дома на Советской, между «Магнитом» и точкой ремонта телефонов. Через два подъезда, в стеклянной витрине, сиял свадебный салон «Белая роза». Там платья стоили пятьдесят, восемьдесят, сто двадцать тысяч. Подшивать их все равно несли сюда, потому что во всем городе больше было некому.

Аня расплатилась наличными, тремя мятыми бумажками и мелочью, и ушла, прижимая чехол к груди обеими руками.

Ольга собрала обрезки фатина в мешок, смела нитки, выключила отпариватель. Рита считала за столом.

– В сентябре завал будет, – сказала она, не поднимая головы. – Двенадцать свадеб только тех, что я знаю.

– Знаю.

– Ты мне в сентябре нужна вся.

– Я и так вся, Рит.

Она вышла в двадцать минут девятого. Август отдавал асфальтом и чужим шашлыком.

В «Пятерочке» Ольга взяла куриные бедра по сто восемьдесят девять, творог, батон и мороженое дочери. Шестьсот двенадцать рублей. Карта еще держалась, до аванса оставалось шесть дней.

Домой она пошла через дворы, мимо Мичурина, четырнадцать.

Дом был свой, знакомый до трещины на козырьке. Четвертый этаж, третье окно слева. Их окно.

Свет там не горел уже полгода. Ни вечером, ни в выходные. Ольга каждый раз отмечала это машинально, как отмечают, что в подъезде опять не работает лампочка, и каждый раз говорила себе, что ей все равно.

Первый взнос за эту квартиру, шестьсот тысяч, они внесли в шестнадцатом году. Деньги были от бабушкиной комнаты на Пушкина, которую Ольга получила по завещанию и продала за неделю. Стас тогда сказал: оформим на меня, чтобы налоговый вычет не терять, а вычет он умел считать.

Она свернула во двор.

Дома пахло подгоревшим сыром.

– Я тебе горячих бутербродов сделала, – крикнула Даша из комнаты. – Только там один прилип.

– Спасибо.

Даше было одиннадцать, осенью в пятый. За лето она вытянулась и стала на два сантиметра выше плеча матери, ходила теперь чуть сутулясь, как будто извиняясь за рост. Ольга разулась, поставила пакет на табурет и увидела на столе конверт.

Конверт был кремовый, плотный, из тех, что не гнутся. Имя написано от руки, черными чернилами, с завитками: Ветрова Ольга Андреевна.

Ольга посмотрела на конверт. Потом на дверь комнаты.

Даша стояла в проеме и держалась за косяк.

– Это из ящика, – сказала она. – Я вытащила.

– Вижу.

– Ты не открывай пока, ладно?

Вот тут Ольга поняла все. Не по конверту. По дочери.

По тому, как та держалась за косяк двумя руками, как за поручень в автобусе на повороте.

Ольга села и подцепила клапан ногтем. Внутри лежала карточка. Золото по кремовому, тиснение, рельеф под пальцами.

Станислав и Кристина.

Двенадцатое сентября. Сбор гостей в пятнадцать ноль ноль, загородный комплекс «Марьин луг».

И еще один листок, в клетку, вырванный из блокнота, сложенный вчетверо. Почерк Ольга знала лучше своего.

«мама пожалуйста я буду нести кольца приезжай».

Она прочитала два раза. На второй раз буквы перестали быть буквами и стали просто синими закорючками, и Ольга положила листок на стол, лицом вверх, и разгладила ладонью сгиб.

– Ты знала, – сказала она.

Даша молчала.

– Даш. Сколько ты знала?

– С июля.

Три недели. Двадцать три дня, если точно. Двадцать три дня дочь ела с ней на этой кухне, смотрела с ней сериал про врачей, просила деньги на новые кроссовки и молчала.

– У тебя платье есть? – спросила Ольга ровно.

Даша сглотнула.

– Пудровое.

– Где?

– У папы в шкафу висит. И туфли. Тридцать восьмой, мне впритык, но Кристина сказала, что стельку положим.

Кристина сказала.

Ольга встала, открыла кран и начала мыть кружку, которая была чистая.

Кристина.

Три года назад, в апреле, Даше исполнялось восемь. Аниматора Ольга искала по группе в ВК, выбрала по цене: три тысячи пятьсот за час, единорог, мыльные пузыри, аквагрим. Приехала девочка в блестящем комбинезоне, с чемоданом на колесиках, представилась Кристи. Двадцать два года, круглые щеки, голос звонкий, как у пионервожатой.

Она отработала час, потом еще полчаса бесплатно, потому что дети не отпускали. Потом сидела на кухне и ела оливье с одноразовой тарелки, и Стас налил ей чай в их синюю кружку, и Ольга тогда посмотрела на нее и подумала: молоденькая какая, ей бы учиться, а не по чужим квартирам с чемоданом.

Через семь месяцев Стас собрал два чемодана и мультиварку и уехал.

Вода шумела. Ольга закрутила кран.

– Мам.

– Что.

– Ты только не думай, что я хотела. – Даша говорила быстро, глотая концы слов. – Папа сам позвонил. Он сказал, я самая главная буду, я кольца понесу, на подушечке. Меня Кристина на примерку возила, мы в «Розе» были, там продавщица думала, что она моя сестра, и мы смеялись.

– Смеялись, – повторила Ольга.

– Мам, ну не надо так.

– Я никак.

– Ты вот именно так, – сказала Даша, и в голосе у нее задрожало. – Ты когда так говоришь, у тебя лицо становится, как у училки по русскому.

Ольга отвернулась к окну.

За три года Стас не был у дочери на двух днях рождения. Ни на девятом, ни на десятом. На одиннадцатый прислал перевод, тысячу двести, и написал: «купите ей чего-нибудь, я в командировке». Алименты приходили десятого числа, девять тысяч двести, потому что зарплату он получал по договору на двадцать три, а остальное в конверте, и об этом знал весь город, кроме суда.

И вот теперь понадобилась девочка с подушечкой.

– Почему ты молчала? – спросила Ольга.

Даша долго не отвечала. Потом сказала тихо:

– Папа сказал, ты все равно не поедешь. И еще сказал, что ты будешь орать.

Ольга закрыла глаза на секунду.

Ни разу за три года она не орала при дочери про отца. Ни разу. Она это делала в ванной, с включенной водой, и один раз в машине у подруги на парковке возле «Ленты».

– Я не ору, – сказала она.

– Я знаю. – Даша шмыгнула. – Я поэтому и не сказала. Я думала, ты… ну… расстроишься.

Она подошла и уткнулась матери в плечо, макушкой, как в шесть лет. От нее пахло клубничным шампунем и чужим домом.

Ольга положила ладонь ей на затылок.

– Ты кольца нести хочешь? – спросила она.

Даша кивнула в плечо.

– Тогда понесешь.

Дочь подняла голову. В глазах у нее стояло такое облегчение, что Ольге стало физически больно под ребрами.

– А ты?

– А я подумаю.

Даша ушла спать в одиннадцать. Дважды выходила пить воду, оба раза заглядывала на кухню проверить, сидит ли мать на месте.

Ольга сидела.

В половине двенадцатого она сделала то, чего не делала три года. Открыла телефон и нашла страницу Кристины Соловьевой.

Страница была открытая. Кристина ничего не прятала, ей нечего было прятать.

Вот она в горах, в феврале. Вот с подругами в кафе, у всех одинаковые бокалы. Вот пост про то, как тяжело работать с детьми в праздники, но зато сколько отдачи. Вот фотография рук на скатерти, женская и мужская, и на женской кольцо.

Руки Ольга узнала сразу. Сорок два года, шрам на большом пальце от болгарки, часы, которые она подарила ему на сорокалетие.

Дальше шли посты про подготовку. Кристина писала бодро, с восклицательными знаками. Выбрали шатер. Определились с цветом. Меню утвердили, папа сказал, что рыбу надо две.

И одна запись, за девятое июля, с фотографией пудрового детского платья на вешалке:

«Наша главная помощница! Все, я плачу».

Под записью стояло сорок восемь сердечек и одиннадцать комментариев. Ольга открыла комментарии. Второй сверху был от Тамары Ивановны Ветровой.

«Красавицы мои. Даст Бог, все у вас будет».

Ольга заблокировала телефон и положила экраном вниз.

Позавчера Тамара Ивановна звонила ей насчет Дашиной куртки на осень, спрашивала, какой размер брать, и жаловалась на давление.

Она достала с антресоли коробку из-под ботинок, ту самую, которую дочь звала маминым архивом и над которой каждый год предлагала устроить костер. В коробке лежали чеки, квитанции, договоры, копии, справки, все с двенадцатого года. Мать Ольги, покойная Валентина Сергеевна, повторяла одно: бумажка ничего не стоит, пока не понадобится, а когда понадобится, ей цены нет.

Ольга подержала коробку на коленях. Открывать не стала. Поставила обратно.

Потом взяла приглашение и подвинула к лампе.

На обороте, под золотой виньеткой, мелким шрифтом было напечатано:

«Ветрова Ольга Андреевна. Ряд 1, место 3».

Она перечитала. Место уже было. Место ей уже выдали, вместе с рядом, вместе с ролью, вместе с лицом, которое она должна будет держать четыре часа.

Первое место в первом ряду возьмет Тамара Ивановна, мать жениха. Второе кто-нибудь из ее сестер. Третье с краю, у прохода.

У прохода удобно. Оттуда быстро встаешь, выводишь девочку с подушечкой, отдаешь кольца, забираешь девочку обратно и садишься, не мешая никому смотреть.

Ее пригласили не как гостью.

Ее пригласили как человека при ребенке.

Ольга положила карточку на холодильник лицом вниз и придавила банкой с гречкой, чтобы не сдуло сквозняком из форточки.

Так оно и простояло до утра.

Утром Ольга сняла банку.