Глава 3. Что не держит бумага

– Я, – сказала Настя. – На диване сплю я.

Лампа над столом качнулась от сквозняка, и тень от альбома поехала по скатерти.

Марго не обрадовалась. Она вообще никак не изменилась в лице, только сложила лист вчетверо и отодвинула к краю.

– Люба нашла в среду, когда стелила, – сказала она. – Принесла мне и спросила, не выкинуть ли. Люба читает плохо, ей это неинтересно.

– А вам интересно.

– Мне уже неинтересно, Настя. Я это знала с первого вечера.

В сенях стукнула дверь. Никита вошел в горницу с мокрыми плечами, посмотрел на стол, на альбом, на сложенный лист, и Настя увидела, как у него дернулась щека.

– Бабушка.

– Сядь.

– Это я придумал. Она тут ни при чем, я ей заплатил.

– Сядь, я сказала.

Он сел. Марго переставила лампу так, чтобы свет не бил ни в кого.

– С первого вечера, – повторила она. – Ты вошла в дом и не спросила, где туалет. Человек, который замужем два месяца и приехал к бабушке мужа впервые, спрашивает, где туалет, потому что ему страшно. А ты боялась совсем другого, я по глазам видела, чего именно.

Она помолчала.

– Нитка на кольце. Кровать в комнате не смята с той стороны, где окно. Ты про его шрам не знала, а он про твою мать знал и не поморщился, значит слышал не первый раз. Никита, ты за две недели ни разу не назвал ее по имени. Ни разу. Ты говоришь ей ты и молчишь.

Никита смотрел в стол.

– Мне не нужно, чтобы вы врали лучше, – сказала Марго. – Мне нужно, чтобы врать стало нечего.

– Ты пойдешь к Ушаковой? – спросил он.

– Не пойду.

– Почему?

Марго встала и открыла заслонку у печи, хотя печь была холодная. Просто чтобы чем-то занять руки.

– Потому что мне семьдесят девять лет, и я уже похоронила одного мужчину, который меня не любил в сентябре, – сказала она. – Он меня не любил до апреля. В апреле он провалился под лед на Кунье, я его вытащила багром, и вот с апреля он меня любил пятьдесят девять лет. Пойди объясни это твоему юристу.

Она закрыла заслонку.

– В завещании написано, что вы живете тут год. Про любовь Аркадий ничего не писал, он был не дурак. Так что живите. А я буду смотреть вдвое.

Она забрала альбом и на пороге обернулась.

– Фотографию я оставила, – сказала она. – На развороте. Пусть висит, она хоть и не на месте, а лица настоящие.

Половица за дверью пропела вверх и вниз.

Утром позвонили из клиники.

Настя стояла на террасе у перил, где ловила одна палка, и слушала девушку из регистратуры, которая говорила бодрым голосом человека, приносящего хорошую новость.

– Освободилось окно на одиннадцатое ноября, Анастасия Егоровна. Владимир Сергеевич в декабре уезжает, поэтому мы вас двигаем вперед, это лучше. Только второй взнос тогда до третьего ноября, у нас так по договору, за неделю.

– До третьего, – повторила Настя.

– До третьего включительно. Если не успеваете, мы вернем вас на двадцать шестое, но двадцать шестое уже под вопросом, там очередь.

– Я успею, – сказала Настя.

Она положила телефон на перила и постояла, глядя, как с рябины капает.

Пятнадцать дней. У нее забрали пятнадцать дней и назвали это хорошей новостью.

Никита стоял на коньке крыши и заводил под планку кусок рубероида. Она встала внизу и подождала, пока он посмотрит вниз.

– Деньги нужны к третьему ноября, – сказала она. – Не к восемнадцатому. Операцию перенесли.

Он замер на секунду. Потом положил рулон и стал спускаться.

– Насколько это твердо?

– Это клиника, а не я. Там дата в журнале.

– Хорошо, – сказал он. – Я решу.

– Ты сказал восемнадцатое, потому что восемнадцатого что-то происходит, – сказала Настя. – Что происходит восемнадцатого, Никита?

– Я решу.

Телефон у него в кармане куртки завибрировал так, что было слышно обоим.

Он не двинулся.

Настя протянула руку и вытащила телефон сама.

И. А. Он не остановил ее. Он просто стоял и смотрел, как она проводит пальцем по экрану.

– Да, – сказала Настя.

– Ну наконец-то, – сказал в трубке женский голос, ровный и приятный. – А то он у меня как в танке. Это Анастасия Егоровна?

Настя молчала.

– Инна Аркадьевна Свияжская. Тетя. Как вам в Заручье, привыкаете? Комары уже кончились, теперь мыши пойдут, вы уж проверьте крупу в шкафу.

– Что вам нужно?

– Мне ничего не нужно, я звоню племяннику. Просто передайте ему, что двадцатого декабря я жду его без напоминаний, а до тех пор мы прекрасно живем. И, Анастасия Егоровна. Как папа? Двадцать шестое ноября, да? Или уже подвинули?

В трубке было тихо и очень внятно.

– Кто вам сказал? – спросила Настя.

– Так он и сказал, – удивилась Инна. – А кому же еще ему было говорить.

Настя опустила телефон. Экран потух.

Никита стоял в двух шагах, в рабочей куртке, с рулоном рубероида у ноги, и молчал. Это молчание она знала уже наизусть, и вдруг оно стало ей отвратительно.

– Говори, – сказала она.

И он заговорил.

Он говорил минут двадцать, и это было больше слов, чем она услышала от него за все две недели. Он говорил, не глядя на нее, глядя на угол дома, где стояла лестница с кирпичом под левой ногой.

Что после отца остались долги и поручительство, и в банке он висит с две тысячи двадцатого года, и ему не дают ничего. Что шестьсот тысяч на первый взнос надо было внести в конце августа, за две недели до срока, иначе клиника снимала дату. Что он объехал троих и получил отказ. Что тетка позвонила сама, первая, потому что тетка всегда узнает раньше всех, и сказала: возьми у меня, что ты, чужие люди.

Что расписка лежит у нее, срок двадцатое декабря, и обеспечение по ней его доля в наследстве.

– То есть если мы не выдержим год, дом идет ей, – сказала Настя. – А если выдержим, она все равно заберет свое, и еще будет знать про нас все.

– Да.

– И про моего отца ты ей рассказал.

– Она спросила, зачем деньги. Я сказал.

– Ты фамилию назвал?

Он молчал.

– Никита. Ты назвал фамилию?

– Да, – сказал он. – Ей нужно было основание. Она платила напрямую в клинику, не мне.

Настя повернулась и пошла в дом.

Она шла быстро, через сени, мимо корзин с антоновкой, вверх по лестнице, и на площадке половица пропела ей вслед.

В угловой комнате она сняла с подоконника кювету и понесла вниз, на кухню, потому что там был чайник.

Марго сидела у окна и чистила яблоки.

Настя поставила кювету на стол. Налила воды из чайника, тронула пальцем: чуть теплее руки. Сходила наверх, принесла из чемодана папку и вынула из нее свои три листа. Потом взяла со стола сложенный вчетверо четвертый, который так и лежал со вчерашнего вечера.

Никита вошел, когда она разворачивала листы и раскладывала их по порядку.

– Что ты делаешь?

– Работаю, – сказала Настя.

Она опустила первую страницу в воду.

Бумага потемнела и сразу стала другой на ощупь, тяжелой и живой. Настя придержала лист ладонью, чтобы не всплывал. Печатные буквы поплыли не сразу, сперва по краям, потом строка за строкой, и абзац про вознаграждение расползся в серое облако.

– Настя, – сказал Никита. – Это твоя гарантия.

– Я знаю.

– Без этого я тебе ничего не должен.

– Я знаю, – сказала она и опустила вторую страницу.

Марго положила нож и смотрела.

Третий лист расходился медленнее, там была плотнее бумага. Настя помогала пальцами, растирала волокно, и оно расползалось под рукой, как мокрая паутина. К четвертому листу вода в кювете стала серой.

Потом она достала из кармана телефон, при обоих открыла почту, нашла письмо с вложением и удалила. Потом удалила из корзины. Потом показала им пустую папку на экране.

– Все, – сказала она. – Договора нет. Ни у кого.

Она вытерла руки о фартук Любы, который висел на гвозде.

– Маргарита Львовна, теперь я скажу вслух, а вы слушайте, потому что второй раз я не смогу.

Марго кивнула.

– Меня зовут Анастасия Корсак. Я реставратор. Я познакомилась с вашим внуком на втором курсе и десять лет не знала о нем ничего. В августе он предложил мне два миллиона четыреста тысяч за то, чтобы я прожила здесь год и называлась его женой. У моего отца аневризма и клапан, операция стоит столько же, шестьсот тысяч уже внесены и не возвращаются, и вчера ее передвинули на одиннадцатое ноября. Второй взнос нужен третьего. Я подписала бумагу и приехала врать вам в лицо, и я не буду говорить, что мне стыдно, потому что я бы сделала это снова.

Она перевела дыхание.

– Но с сегодняшнего дня я не по бумаге. Бумаги нет. Я остаюсь на год, и условия теперь ставлю я. Их три.

– Слушаю, – сказала Марго.

– Первое. Никита, ты говоришь мне все, что касается денег. Не половину, не потом, а сразу и до конца. Я больше не хочу узнавать про свою жизнь из чужой трубки.

Он смотрел на нее.

– Второе. Никаких больше доказательств. Ни фотографий, ни разговоров с подсказкой, ни спектакля. Играем только тем, что есть, и если этого мало, значит мало.

– Третье?

– Третье, – сказала Настя, и голос у нее наконец дрогнул. – Если через год ты захочешь уйти, ты скажешь мне это сам. В лицо. А не пришлешь бумагу.

В кухне было слышно, как капает с крыши в ведро под водостоком.

– Я не уйду, – сказал Никита.

– Ты не знаешь.

– Не знаю, – согласился он. – Но я не уйду.

Марго поднялась, сходила в горницу и вернулась. Она положила перед Настей на стол маленькое кольцо, тонкое, стертое почти в проволоку, с одной старой зазубриной у края.

– Мое, – сказала она. – Двенадцатое сентября шестьдесят шестого года. Я его сняла в мае, у меня палец распух и уже не налезает.

Настя не пошевелилась.

– Бери, – сказала Марго. – И нитку размотай, это стыдно. Тут все видели.

Настя стянула свое кольцо, размотала белую нитку и положила ее на скатерть. Нитка свернулась в маленькую пружину.

Кольцо Марго село на палец плотно, как будто под нее и делали.

– Теперь слушайте оба, – сказала Марго и села обратно к окну. – С понедельника начинаем ремонт. Крышу перекрываем целиком, пока не пошли дожди, конек течет уже в двух местах. Спальню наверху вскрываем, там потолок надо снимать до балок, а не мазать.

– Это недели три, – сказал Никита.

– Это шесть недель, если делать как Аркадий, – сказала Марго. – Все шесть недель наверху жить нельзя. Кровать перенесем вниз, в горницу, диван из боковушки я велю Валентину вынести на дрова, он рассохся, и правильно.

Настя подняла голову.

– То есть мы будем.

– В одной комнате, – сказала Марго. – Да.

Она сказала это без нажима, без насмешки, как говорят про погоду.

Настя посмотрела на Никиту. Никита смотрел на нее, и в первый раз за все эти дни ни один из них не отвел глаза, и в кухне стало так тихо, что было слышно, как в кювете оседает на дно серая бумажная каша.

– Условия ты поставила хорошие, – сказала Марго. – Только все три про него. А про себя ты ничего не поставила, и вот это, Настя, самое опасное.

Она собрала кожуру в подол и понесла к ведру. У двери остановилась.

– И еще одно. Утром звонила Инна.

Настя обернулась.

– Она спросила меня, как прошла операция у отца моей невестки, – сказала Марго. – Спросила ласково, как спрашивают у больной старухи, которая ничего не помнит. Она хотела, чтобы я поняла, что она знает про вас больше, чем я.

– И что вы ответили?

– Что операция прошла хорошо, – сказала Марго. – Соврала. Мне можно, я в этом доме шестьдесят лет.

Она вышла в сени и оттуда добавила, уже другим голосом, сухим и коротким:

– Она приедет в субботу. С Ушаковой.

До субботы оставалось четыре дня.

До третьего ноября шесть недель.