Глава 1. Двенадцатое сентября

Понтонный мост качался под колесами, и вода шла по самому краю настила.

– В ноябре его снимут, – сказал Никита. – До апреля тут лед и лодка.

– Хорошо, – сказала Настя.

– Что хорошо?

– Ничего. Надо же что-то отвечать.

Он перевел машину на грунтовку и сбросил скорость. Слева пошло жнивье, справа ольха, за ольхой блестела Кунья, темная и медленная, как масло.

Настя опустила козырек и посмотрела на себя в зеркальце. Женщина в зеркальце была бледная и слишком аккуратная для деревни.

– Еще раз, – сказала она. – Где мы познакомились.

– Институт. Кафедра реставрации. Второй курс.

– Кто первый заговорил.

– Ты.

– Неправда, ты.

– Настя. Она не будет спрашивать, кто первый заговорил.

– Она спросит хуже. – Настя стянула с пальца кольцо, посмотрела на просвет и надела обратно. Кольцо было велико на полразмера и ползало по пальцу, как хомут. Вчера вечером она обмотала его изнутри белой ниткой, и теперь оно держалось. – У тебя есть скотч?

– Зачем?

– Ни за чем.

Он молчал минуты две. Никита вообще молчал профессионально, как другие профессионально говорят.

– Деньги ушли в клинику в среду, – сказал он наконец. – Шестьсот. Можешь проверить.

– Я проверила.

– Тогда чего ты боишься?

Настя смотрела в окно. За ольхой открылось поле, и на бугре стоял дом, серый, в два этажа, с железной крышей и высоким крыльцом, и вокруг него не было ничего, кроме рябин.

– Того, что я плохо вру, – сказала она.

– Тут никто не умеет хорошо врать.

– Она умеет?

– Она умеет слушать.

Собака вышла из-под крыльца раньше, чем заглох мотор. Старая, рыжая с сединой на морде, она не залаяла, просто села посреди двора и стала смотреть на машину.

– Дунай, – сказал Никита в открытое окно, и хвост шевельнулся один раз.

Марго стояла на верхней ступеньке.

Настя думала, что увидит старуху в платке. Марго была в мужской рубашке, заправленной в юбку, в резиновых сапогах, с закатанными до локтя рукавами. Волосы белые, коротко стриженные. Руки в земле по запястье, и она их не вытирала.

– Приехали, – сказала Марго. Не вопрос.

– Приехали, – сказал Никита.

Марго спустилась. Она шла как человек, который знает каждую ступеньку наизусть и мог бы идти с закрытыми глазами.

– Маргарита Львовна, – сказала она Насте и протянула руку в земле.

Настя пожала. Ладонь была сухая и жесткая, и в ладони чувствовались все кости.

– Анастасия.

– Настя, значит.

– Настя.

– Красивое имя, деревенское. – Марго не отпускала руку. Она смотрела на кольцо. Смотрела ровно столько, сколько нужно, чтобы это заметили. – Нитку сама наматывала?

У Насти внутри сделалось пусто и легко, как перед дурным известием.

– Сама.

– Пальцы худые. Похудела?

– Работа нервная.

– Какая работа?

– Бумага, – сказала Настя. – Реставрация. Книги, документы, все, что рассыпается.

Марго отпустила руку.

– Ну заходите, реставраторы, – сказала она. – Дом у меня рассыпается уже сорок лет и никак не рассыплется.

В сенях пахло яблоками и сухим деревом. У стены стояли две плетеные корзины, доверху, и от них шел такой густой сладкий дух, что закружилась голова.

За сенями была кухня с русской печью, за кухней горница с круглым столом. Часы на стене шли громко.

– Люба! – крикнула Марго куда-то вверх. – Спускайся, приехали.

По лестнице сошла крепкая женщина лет пятидесяти с ведром и тряпкой.

– Ой, – сказала Люба и уставилась на Настю. – Ой, какая. Никитушка, а мы уж думали, ты монах.

– Люба, – сказала Марго.

– А что Люба, я сорок лет Люба. – Она вытерла руку о фартук и подала ее Насте. – Сорокина Люба. Я тут полы мою и все знаю.

– Полы моет, – согласилась Марго. – И все знает.

Наверху было три комнаты. В большой, дедовой спальне, посреди пола стояло эмалированное ведро, и в нем на дне было воды на палец.

Настя подняла голову. По потолку от угла к окну шло длинное коричневое пятно, и обои под ним пошли пузырем.

– Течет с весны, – сказала Марго. – Аркадий полез бы сам, да Аркадий умер.

Она сказала это так же ровно, как про яблоки.

– Значит, живете пока тут. – Она открыла дверь в комнату поменьше. – Тут кровать. А это боковушка.

Боковушка была узкая, с одним окном в сад. У стены стоял диван с деревянными подлокотниками, застеленный солдатским одеялом.

Никита посмотрел на диван. Настя посмотрела на Никиту.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что пока, – сказала Марго и пошла к лестнице.

На пороге под ней запела половица. Не скрипнула, а именно запела, длинно, на две ноты, вверх и вниз.

– Третья от двери, – сказала Марго, не оборачиваясь. – Аркадий ее двадцать лет собирался перебрать. Я не дала.

– Почему?

Марго обернулась. У нее были очень светлые глаза, почти без цвета, и смотрели они в упор.

– Потому что я плохо сплю, – сказала она. – И люблю знать, кто куда пошел.

Ужинали в горнице. Картошка, соленые грузди, хлеб, который Люба принесла в полотенце. Марго ела мало и все время смотрела.

– Сколько тебе лет, Настя?

– Двадцать девять.

– Родители живы?

– Отец. Мама умерла, когда мне было шестнадцать.

– От чего?

Настя положила вилку.

– Инсульт. Утром на кухне.

Марго кивнула, и в этом кивке не было ни жалости, ни любопытства, только что-то вроде отметки в тетради.

– А отец чем занимается?

– Сварщик. Был.

– Почему был?

– Сердце.

– Плохо?

– Плохо, – сказала Настя.

Она услышала свой голос со стороны и удивилась, какой он спокойный. Врать оказалось не страшно, потому что врать пока не приходилось. Все это была правда, чистая, до последнего слова, и от этого было хуже.

– Никита, – сказала Марго, не поворачивая головы. – А расписывались вы когда?

– Одиннадцатого августа.

– Кто был?

– Никого. Двое свидетелей из очереди.

– Хорошо, – сказала Марго. – Значит, гулять будем здесь.

Настя посмотрела на Никиту. Никита смотрел в тарелку.

– Что значит гулять?

– То и значит. У нас в Заручье двадцать два жилых дома. Через два дня будут знать все. Через три придут смотреть. Я лучше сама позову, чем они в окна полезут. – Марго встала, собрала тарелки. – В воскресенье. Ставьте в календарь.

Из шкафа она достала папку. Обыкновенную, картонную, с завязками, потертыми по углам.

Настя знала такие папки. Через ее руки их прошло несколько сотен, и она всегда сначала смотрела на завязки, а потом уже на содержимое, потому что завязки говорят, как часто папку открывали.

Эту открывали часто.

– Чтобы потом не было разговоров, – сказала Марго и развязала. – Никита слышал в марте, но он тогда слушал плохо. А ты, Настя, не слышала вовсе.

Она положила на скатерть три листа.

– Завещание Аркадия Петровича Свияжского. Четырнадцатое января. Нотариус Ушакова, Верхний Волок. Он умер одиннадцатого марта, значит все действует.

Часы на стене отбили половину.

– Дом. Тридцать две сотки. И счет. – Марго провела пальцем по строке. – На счете девять миллионов двести тысяч. Это городская квартира и мастерская, он их продал за два года до смерти, чтобы не делить потом.

– Я знаю сумму, – сказал Никита.

– Она не знает.

Марго перевернула лист.

– Все это твое, Никита. При условии. Слушай, Настя, тебе это важнее, чем ему.

Настя сцепила руки под столом.

– Первое. С двенадцатого сентября этого года по двенадцатое сентября следующего вы живете в этом доме. Оба. Не в городе, не по очереди, не наездами.

– Почему двенадцатое? – спросила Настя.

– Потому что двенадцатого сентября шестьдесят шестого года меня привезли в этот дом, – сказала Марго. – Аркадию было двадцать четыре, мне девятнадцать, и я его не любила. Дальше слушай.

– Второе. Уезжать можно. Каждому четырнадцать суток за весь год и не больше трех суток подряд. Считаю я, и я записываю.

– Третье. Дом ведете вместе. Крыша, дрова, огород, печь. К сроку дом должен быть в лучшем состоянии, чем сегодня. Это тоже определяю я.

– Четвертое. Брак законный и не расторгнутый. Заявление подано хоть двенадцатого сентября в пять вечера, и срок сорван, ничего не будет.

– Пятое. Я проверяю так, как считаю нужным. И вы мне не отказываете.

– Шестое. Исполнение подтверждаю я. Письменно, у Ушаковой. Не подтвержу, все идет Инне. Дом, земля, счет.

Она сложила листы и накрыла ладонью.

– Инна продаст, – сказала Марго спокойно. – Она уже с людьми разговаривала. Тут берег, сюда хотят коттеджи. Двадцать участков по пятнадцать соток, я даже схему видела, мне ее показали, чтобы я порадовалась.

Никита поднял голову первый раз за весь ужин.

– Это можно оспорить.

– Оспаривай, – сказала Марго. – Суд в Волоке, назначат к декабрю, потом экспертиза, потом апелляция. Как раз год и пройдет. Только к тому времени ты будешь стоять там один, а не с женой.

Она посмотрела на них обоих по очереди.

– Я не сумасшедшая старуха, Никита. Я знаю, что это выглядит дико. Твой дед сорок лет клал эту крышу и правил эти половицы, и он не хотел, чтобы тут стоял шлагбаум и охрана в будке. Я обещала ему, что не отдам. У меня один способ не отдать, и он у меня в руке.

– Ты могла просто отдать мне дом, – сказал Никита. – При жизни. Без всего этого.

– Могла. – Марго завязала папку, аккуратно, петля к петле. – Только твой отец тоже приезжал сюда с женой и ребенком, и с ним тоже все было в порядке до сентября. А в октябре он уехал в город за краской и не вернулся. Ты помнишь, я помню, и Инна помнит.

Настя увидела, как у Никиты сжалась челюсть.

– Я не он.

– Вот и посмотрим, – сказала Марго.

Она встала и понесла папку в шкаф.

– Может, подписать что-нибудь? – спросила Настя. Голос вышел чужой, деловитый, спасательный. – Расписку какую-то, что мы ознакомлены. Чтобы у всех все было на бумаге.

Марго закрыла шкаф и повернула ключ.

– Бумага человека не держит, – сказала она. – Держит крыша.

Ночью Настя вышла на террасу.

Терраса выходила в сад, и в саду было черно и очень тихо, только где-то за баней вода шла по камням. Пахло мокрой травой и яблоками, которые лежали в сенях.

Она включила телефон. Связь тут ловила одну палку, и то у перил.

Сообщение из клиники висело с четверга и она перечитывала его уже, наверное, раз двадцать.

Операция назначена на двадцать шестое ноября. Первый взнос шестьсот тысяч принят, возврату не подлежит. Остаток одного миллиона двухсот тысяч рублей просим внести до восемнадцатого ноября включительно. Иначе дата снимается и переносится в общую очередь.

Общая очередь была до апреля. Апреля отец мог не увидеть, ей это сказали в мае, глядя мимо, и с тех пор она считала не деньги, а недели.

Оставалось девять недель и три дня.

Настя открыла договор в почте. Не тот, что лежал в папке у Марго, а свой, на четыре страницы, подписанный в кафе у автовокзала.

Пункт третий. Вознаграждение два миллиона четыреста тысяч, тремя частями: при подписании, до восемнадцатого ноября, остаток в течение десяти дней после вступления в наследство.

Пункт девятый. Сторона Б не задает вопросов об источниках и назначении денежных средств стороны А.

Пункт одиннадцатый. При досрочном выходе стороны Б по ее инициативе полученное возвращается в полном объеме, плюс неустойка пятьсот тысяч рублей.

Уйти было можно в любую минуту. Дверь не заперта, до моста сорок минут пешком, а там попутка.

Уйти было нельзя, потому что шестьсот тысяч уже лежали в кассе клиники и не возвращались, потому что двадцать шестое ноября было записано в журнале напротив фамилии Корсак, и потому что вчера отец позвонил и спросил, положили ли ей на свадьбу хоть какую-нибудь скатерть, или они опять как студенты.

Телефон дернулся в руке.

Папа, было написано на экране.

Настя закрыла глаза, сосчитала до трех и нажала.

– Доехали, – сказала она весело. – Пап, тут яблоки, представляешь. Два ведра антоновки прямо в сенях.

Отец говорил про давление, про то, что медсестра опять забыла градусник, про соседа, который продал гараж. Она отвечала не в такт и все равно правильно.

– А бабушка как? – спросил он. – Приняла?

Настя посмотрела на черный сад.

– Хорошо приняла, – сказала она. – Она нас в воскресенье гостям показывает.

– Ну и правильно. Ты, Настюх, держись за них. Хорошая семья, видно.

– Держусь.

Она попрощалась, положила телефон на перила и постояла, пока не отпустило горло.

Потом она вернулась в дом, поднялась и постелила себе на диване в боковушке. Простыня была холодная и пахла сундуком.

В комнате за стеной легла кровать под весом Никиты, один раз, и все стихло.

А в коридоре под чьей-то ногой запела половица, третья от двери, длинно, вверх и вниз.

И замолчала.

Настя лежала с открытыми глазами и слушала.

Половица больше не пела. Но и шагов обратно тоже не было.