Глава 3. Слово
Полина Петровна возвращалась из отпуска в четверг.
Аля узнала об этом в среду вечером, из разговора, который не должна была слышать. Она несла Соне теплое молоко, остановилась у приоткрытой двери кабинета, чтобы перехватить кружку поудобнее, и услышала голос Маргариты Львовны:
— …в четверг к обеду. Расчет я приготовила. Артем Сергеевич, вы уверены?
И его голос, ровный, деловой, тот самый, из первого вечера, но с трещиной внутри, которую Аля теперь безошибочно узнавала:
— Уверен. Девочка привязалась. Чем дольше тянуть, тем больнее.
Пауза, короткая, но плотная, как воздух перед грозой.
— А вы?
Аля стояла в темном коридоре с кружкой в руках и чувствовала, как молоко медленно остывает, а вместе с ним что-то остывает и в груди, будто кто-то одним движением выключил в ней внутренний обогреватель.
— Маргарита Львовна, — сказал он наконец, устало, почти умоляюще. — Не надо.
Последние дни перед этим четвергом слились в один долгий, теплый и одновременно тревожный день. Соня начала показывать пальцем: сперва на предметы, которые хотела, потом, что было куда важнее, на предметы, которые ей не нравились, а на третий день, за завтраком, она впервые сама, без подсказки, пододвинула Але тарелку с оладьями, будто говоря: ешь тоже, не сиди голодная ради меня. Это был не звук, но это было слово, только сказанное руками, и Аля весь тот вечер ходила по дому с таким лицом, что Маргарита Львовна дважды спросила, не заболела ли она.
Артем в те дни стал приходить домой раньше. Не намного, на час, на полтора, но раньше, и один раз даже застал ужин, за которым Соня сидела между ним и Алей и, вместо того чтобы молчать в свою тарелку, как обычно, пододвинула ему солонку, когда он потянулся за ней через весь стол. Он замер тогда с вилкой на весу и посмотрел на дочь так, будто она протянула ему не солонку, а нечто гораздо более хрупкое и драгоценное, что легко было разбить одним неверным движением.
Именно поэтому известие о возвращении Полины Петровны прозвучало для Али как гром среди безоблачного, наглого, издевательски солнечного неба.
Утро четверга было солнечное, редкое, наглое питерское солнце в конце октября, будто небо специально издевалось, зная заранее, что этот конкретный день никому не принесет ничего хорошего.
Аля собрала чемодан за двадцать минут: сборы никогда не были ее сильной стороной, но когда собирать особенно нечего, дело идет быстро. Свитер с оленями надела на себя, а не сложила в чемодан, будто хотела уехать в той же броне, в которой приехала. Желтые шторы оставила висеть: пусть хоть что-то в этом доме останется теплым после нее. Записку писать не стала: что там напишешь пятилетнему ребенку, который не умеет читать и не хочет говорить, а если бы и умел, все равно не простил бы бумажку вместо человека.
В коридоре Аля столкнулась с Маргаритой Львовной, которая несла свежее белье и остановилась, увидев чемодан.
— Полина Петровна хорошая няня, — сказала экономка тихо, без своей обычной сухости в голосе. — Опытная. Дипломированная. Соня знает ее два года.
— Я знаю, — ответила Аля. — Я не спорю с этим.
— Тогда почему у вас такое лицо, будто вы хороните кого-то?
Аля не нашлась, что ответить, и Маргарита Львовна, впервые за две недели, коснулась ее плеча, коротко, почти неощутимо, и пошла дальше по своим делам, будто этого прикосновения никогда и не было.
Соня все поняла раньше всех.
Она стояла в дверях детской и смотрела на чемодан долгим, неподвижным взглядом. Просто смотрела. И у нее было такое лицо, взрослое, все понимающее, старое лицо человека, которого уже один раз оставили и который сделал из этого правильные, но горькие выводы, что Аля почувствовала, как у нее под ребрами что-то ломается с сухим треском, будто хрустнула ветка.
— Солнышко, — она села на корточки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Полина вернулась. Она хорошая, ты ее знаешь, она варит тебе какао с корицей, помнишь?
Соня развернулась и ушла в комнату. Тихо. Без слез, без крика, без единого звука. Закрыла за собой дверь так аккуратно, что щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Это было хуже любой истерики.
В холле ее ждал он.
Стоял у окна, руки в карманах, спина прямая, как линейка на чертеже. На столике лежал конверт, толстый, слишком толстый для двух недель работы, будто деньгами можно было компенсировать то, что не поддавалось компенсации в принципе.
— Здесь премия, — сказал он, не оборачиваясь на звук ее шагов. — Вы ее заслужили.
— Мне не нужна премия.
— Возьмите.
— Артем. — Она впервые назвала его по имени без отчества, и он вздрогнул, как от касания, будто имя без положенной приставки было чем-то более интимным, чем прикосновение. — Она заговорит. Не со мной, так с кем-то. Но не в этом доме. В этом доме не с кем разговаривать, тут даже стены отвечают вежливым молчанием.
Он повернулся. Между ними было пять шагов и полтора года чужого, необработанного горя.
— Вы думаете, я не хочу? — сказал он очень тихо, и в голосе впервые за все эти дни не было ни следа брони. — Вы думаете, я не сижу под ее дверью по ночам, слушая, дышит она или нет? Я не умею, Аля. Я умею покупать. Я купил лучших врачей, лучших психологов, лучшую няню в стране. А вы пришли в свитере с оленями и в разных носках и за неделю сделали то, чего не сделали все они вместе взятые.
— Потому что я не лечила ее. Я просто была рядом.
— Я не умею быть рядом! — Голос сорвался, впервые за все время их знакомства. — Я умею только уходить первым. Так меньше…
Он замолчал, будто фраза сама себя испугалась и спряталась обратно в горло.
— Больно, — договорила Аля.
— Больно, — повторил он одними губами, будто пробовал это слово так же, как раньше пробовал ее имя, и не находил в нем ничего нового, только подтверждение того, что и так знал давно.
— Артем, послушайте меня. — Аля шагнула ближе, забыв про чемодан, про Полину Петровну, про весь остальной мир за пределами этого холла. — Вы не обязаны уметь. Никто не рождается умеющим быть рядом. Этому учатся, спотыкаясь, как учатся ходить. Соня уже спотыкается вместе с вами, вы просто не смотрите вниз, на ее ноги, вы все время смотрите на дверь, готовясь уйти первым.
Он молчал так долго, что она успела подумать, что зашла слишком далеко, что сейчас снова появится броня, ровная, деловая, непробиваемая.
— Никто никогда не говорил со мной так, — сказал он наконец. — Все вокруг меня либо соглашаются, либо боятся. Вы не боитесь.
— Я в ужасе, — призналась Аля. — Просто у меня хватает наглости не показывать этого до конца.
Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как наверху тикают часы, и как где-то за стеной, на кухне, звякает посуда в чужих, равнодушных руках.
Он шагнул к ней. Один шаг, второй. И вдруг оказалось, что расстояние кончилось, что он стоит близко, слишком близко, что она чувствует запах его рубашки, свежей глажки и чего-то теплого под ней, и видит, как у него дрожит жилка на шее, ровно там, где воротник расстегнут на одну пуговицу.
— Вам надо ехать, — сказал он, и в голосе его была не команда, а мольба о том, чтобы она сказала обратное.
— Да, — сказала она.
Ни один не двинулся с места.
Его рука поднялась, та самая рука, которая замерла тогда на террасе, так и не долетев до ее щеки, и на этот раз не остановилась. Ладонь легла ей на скулу, теплая, тяжелая, немного шершавая от какой-то давней, забытой мозоли. Большой палец прошелся по скуле один раз, медленно, будто проверял, настоящая ли она вообще.
Аля закрыла глаза.
Она услышала, как он выдохнул, рвано, как человек, сдающийся после долгой осады, которую вел прежде всего против себя самого. Почувствовала, как он наклонился. Как воздух между ними стал горячим и совсем тонким, как последний слой льда перед тем, как он проламывается под ногой…
— НЕТ!
Они отскочили друг от друга, как ошпаренные.
На лестнице стояла Соня.
Босиком. В пижаме с динозаврами. С зайцем, зажатым в кулаке так, что казалось, еще секунда, и швы разойдутся. Растрепанная, красная, со сжатыми в ниточку губами, и с яростью в глазах, которую невозможно подделать ни одному самому талантливому актеру.
Она стояла на четвертой ступеньке сверху, вцепившись в перила побелевшими пальцами, и смотрела прямо на отца.
Мир остановился.
Артем сделал шаг к лестнице и не смог сделать второй. Он стоял, белый как рубашка на себе, и, кажется, забыл, как дышать, будто кто-то внезапно выключил ему кислород.
— Соня, — прошептал он. — Соня, солнышко…
Девочка перевела глаза на Алю. На чемодан у двери. Снова на Алю.
И сказала, хрипло, ломко, тем самым ржавым голосом, которым полтора года никто не пользовался, но абсолютно, кристально отчетливо, так что не осталось места ни для одного сомнения:
— Не отдам.
Заяц выпал у нее из руки и покатился по ступенькам, глухо стукаясь ухом о каждую.
Аля стояла посреди холла, прижав ладонь ко рту, и по ее лицу текло, а она даже не замечала, настолько все ее внимание было приковано к этому маленькому яростному существу на лестнице.
А Соня уже спускалась: топ, топ, топ, босые пятки по холодному камню, дошла до низа, прошла мимо отца, не взглянув на него, обхватила Алю за ноги мертвой хваткой и повторила в ее свитер, глухо, упрямо, на весь этот огромный пустой дом, который впервые за долгое время услышал что-то живое:
— Не отдам. Моя.
Аля подняла глаза.
Артем Ветров стоял в трех шагах, и лицо у него было такое, будто в него выстрелили в упор. Он смотрел на дочь. На ее руки, вцепившиеся в чужую женщину. На чемодан у двери. И Аля видела, как в нем с грохотом, с треском, с обломками рушится все, что он выстраивал полтора года, кирпич за кирпичом, как крепость, которую строят, чтобы никогда больше никого не впускать.
Он открыл рот.
И в этот момент за спиной хлопнула входная дверь.
— Артемушка!.. — раздался в холле звонкий, счастливый, совершенно незнакомый Але женский голос. — Родной, я вернулась!
Аля почувствовала, как Артем рядом с ней превратился в камень, буквально, физически, будто кто-то одним словом заморозил всю кровь в его жилах.
Она обернулась.
В дверях, в белом пальто, с чемоданом от дорогого бренда и с улыбкой на пол-лица, стояла женщина. Молодая. Красивая какой-то фарфоровой, музейной красотой. И до ужаса, до дрожи, до полной остановки сердца похожая на фотографию в тонкой серебряной рамке, что стояла на рояле в гостиной, ту самую, которую Маргарита Львовна каждое утро протирала особой тряпочкой и ни разу не назвала по имени.
Женщина в дверях покачнулась на каблуках, будто налетела на невидимое стекло, и улыбка на ее лице начала медленно сползать, сменяясь недоумением: она явно не ожидала ни чемодана в холле, ни застывшей пары у окна, ни этой странной, звенящей тишины, в которую она так весело ворвалась.
— Артем? — позвала она снова, уже не так звонко. — Что тут у вас происходит?
Соня медленно повернула голову.
И закричала.