Глава 1. Две недели подмены

Дом на Крестовском не выглядел как дом. Он выглядел как обложка журнала, с которой заботливо стёрли все отпечатки пальцев.

Аля стояла в холле с чемоданом на колёсиках, и колёсико — предательское, левое переднее — всё ещё поскрипывало, хотя она давно перестала катить. Под ногами блестел камень цвета мокрого асфальта. Слева уходила вверх лестница без единого пятнышка. Прямо висело зеркало во всю стену, и в нём отражалась девушка в вязаном свитере с оленями — свитер был бабушкин, огромный, с растянутыми рукавами, и до этой минуты Аля считала его своим главным козырем.

— Правила простые, — сказала Маргарита Львовна, экономка, женщина с осанкой балерины и голосом человека, который двадцать лет не повышал голос и не собирается начинать. — Подъём в семь тридцать. Завтрак в восемь. Занятия с логопедом по вторникам и четвергам, с психологом — по средам. В кабинет Артёма Сергеевича не входить. В левое крыло не подниматься. С Софьей Артёмовной разговаривать спокойно и не задавать вопросов, требующих ответа.

Аля моргнула.

— Простите. Не задавать вопросов… требующих ответа?

— Именно.

— А какие тогда задавать?

Маргарита Львовна посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который явно не задержится дольше отведённых двух недель.

— Никакие. Софья Артёмовна не разговаривает. Год и семь месяцев.

В холле стало очень тихо. Где-то наверху тикали часы — большие, старые, единственная вещь в этом доме, которая издавала живой звук.

— Мутизм, — сказала Аля тихо, больше себе. — После травмы.

— Мы не используем это слово.

— Какое из двух?

Экономка выдержала паузу.

— Оба.

Соню Аля нашла на подоконнике в детской. Комната была нежно-серой, идеально прибранной и абсолютно безжизненной — как декорация к рекламе матрасов. Игрушки стояли по росту. Книжки — по цвету корешков. А в углу подоконника, поджав коленки, сидела крошечная девочка в пижаме с динозаврами и смотрела в окно на чёрную октябрьскую воду.

В руках у неё был заяц. Серый, одноухий, застиранный до состояния тряпочки — единственная вещь в этом доме со следами любви.

— Привет, — сказала Аля.

Соня не обернулась.

— Меня зовут Аля. Я тут на две недели. Ну, то есть меня взяли на две недели, а дальше как пойдёт. Обычно у меня плохо идёт, если честно.

Ухо зайца дрогнуло. Едва-едва.

Аля не стала подходить. Она села прямо на пол — метрах в трёх, спиной к стеллажу, вытянув ноги в разных носках (левый в полоску, правый в горошек, и это была не случайность, а метод). Достала из рюкзака книжку. Открыла наугад.

И начала читать вслух. Не Соне. Просто вслух, в комнату, как читают, когда очень хочется, а слушателя нет.

Первые двадцать минут ничего не происходило. На тридцатой Аля краем глаза заметила, что заяц развернулся мордой к ней. На сороковой заяц придвинулся к краю подоконника. Соня по-прежнему смотрела в окно, но смотрела уже как-то… напряжённо. Как смотрят, когда изо всех сил делают вид, что не слушают.

Аля дочитала главу и захлопнула книгу на самом интересном месте.

— Ой, — сказала она в потолок. — Ну надо же. Как раз там, где дракон открыл пасть.

Тишина.

— Ладно. Завтра узнаем.

Она встала, отряхнула колени и пошла к двери. И у самой двери услышала — не голос, нет. Звук. Короткий, сдавленный, возмущённый выдох. Такой выдох издаёт человек, у которого только что забрали дракона.

Аля не обернулась. Улыбнулась в коридор и закрыла дверь.

Артёма Ветрова она впервые увидела тем же вечером, в одиннадцатом часу.

Он вошёл в дом так, как входят в переговорную: не снимая с лица делового выражения, на ходу отвечая кому-то в трубку короткими рублеными фразами. Пальто он сбросил на руки помощнику, не глядя. Высокий. Тёмный. Челюсть как у человека, который спит по четыре часа и считает это дисциплиной, а не проблемой.

Аля стояла на лестнице со стаканом воды и вдруг остро почувствовала себя посторонней в чужом кино.

Он поднял глаза. Секунда. Две.

— Вы новая, — сказал он. Не вопрос. Констатация, как строчка в отчёте.

— Аля. Круглова. На подмену, пока Ирина Петровна в отпуске.

— Ветров. — Он даже не сделал паузу. — К Соне не привязывайтесь. Через две недели вы уедете, и ей будет хуже. Спокойной ночи.

И пошёл дальше по коридору — ровно, не оглянувшись, как человек, который выдал всю нужную информацию и закрыл вопрос.

Аля осталась стоять со стаканом в руке, чувствуя, как в груди поднимается тёплая злая волна.

«К Соне не привязывайтесь».

Она подняла глаза на закрытую дверь детской в конце коридора. Оттуда — она могла поклясться — тянуло сквозняком и одиночеством такой плотности, что его можно было резать ножом.

— Посмотрим, — сказала Аля вслух пустому коридору.

Часы наверху тикнули. Дом промолчал.

Позже она будет вспоминать этот момент и думать, что зря сказала это вслух. Дома, знаете, слышат.