Глава 3. Девятнадцать лет назад

Марьяна не закрыла папку. Она положила на нее обе ладони и придавила, как придавливают бумагу на сквозняке.

Кристиан спустился с последней ступеньки. В подвале горела одна лампа, и его тень легла через весь стол и уперлась в стеллаж.

— Я сказал закрой.

— Вы мне не отец.

— Мой отец, — сказал он, — сидел на этом стуле.

Она посмотрела на подпись. К. АШТАР. Косая, сильная, с длинным хвостом у последней буквы.

— Это не ваша рука.

— Нет.

— Корвин?

— Корвин Аштар. Умер одиннадцать лет назад. — Кристиан подошел и остановился по другую сторону стола. — Откат. Восемьдесят гран за раз, при мере в пятьдесят два. Он знал, что делает, ему объяснили трижды.

Капало где-то за стеллажами, раз в две секунды.

— Ваш отец записал в академию ребенка, который еще не родился, — сказала Марьяна. — Печатью дома, который к тому времени сорок лет как не существовал. И никто девятнадцать лет этого не заметил.

— Заметили. Поэтому папка стоит между Вейн и Вельке, а не в закрытом ящике. Самое незаметное место это порядок.

— Вы знали.

— Я знал, что в реестре есть имя. Отец сказал мне это за девять дней до смерти, я тогда учил кратности и не понял ни слова. Он сказал так: у нас есть имя, оно единственное, не отдай его. Больше он ничего не сказал, потому что к вечеру у него отнялась левая половина, а к утру он умер.

Марьяна медленно убрала ладони с листа.

— И вы одиннадцать лет ждали.

— Я одиннадцать лет читал ведомости. — Он наконец сел, и она увидела, что он садится осторожно, придерживаясь за край. — В день посвящения выдают сто двадцать свитков. В этом году выдали сто двадцать один. Я пришел посмотреть на лишний номер.

— И увидели тетку из аптеки с ложкой.

— Я увидел, как вы делите дозу, — сказал Кристиан. — Никто здесь не делит дозу. Здесь берут свое и гордятся. Делят только те, кому нечего брать и кто все равно собирается что-то сделать.

Марьяна посмотрела на печать. Три черточки и полукруг, бурый воск, почерневший по кромке.

Она сняла кольцо и положила рядом.

Насечка легла в оттиск, как ключ в свою бородку.

Кристиан долго молчал.

— Откуда оно у вас.

— От бабушки. Ванда. Она умерла, когда мне было пятнадцать. — Марьяна говорила и слышала, что говорит слишком ровно, тем голосом, каким на смене объясняют, что рецепт просрочен. — Она появилась в нашем городе в восемьдесят пятом году. Без документов. Ей выправили какие-то по знакомству, там половина неправда. Она сорок лет сушила травы на балконе и ругалась, если я брала не той рукой. У нее была шкатулка с гирьками. Я думала, ювелирные.

— Не ювелирные.

— Я поняла.

— Дом Вьеж не угас, — сказал Кристиан. — Дом Вьеж вывели.

— Куда.

— Туда, откуда вы приехали. Через грань. Сорок один год назад, в один день, восемнадцать человек. Это называлось очищение реестра, и это делала канцелярия.

Марьяна повертела кольцо в пальцах.

— За что?

— За то, что Вьежи не умели брать. — Он положил ладонь на стол, и Марьяна заметила, что он положил ее ладонью вниз, пряча запястье. — У них была маленькая мера. Восемь, десять, двенадцать гран, никогда больше. Зато они умели держать чужое. Ты берешь сверх своего, у тебя идет откат, и Вьеж кладет руку и тянет его на себя, по капле, дробя. Это не лечение. Это перекладывание. Дом Вьеж двести лет ходил за спинами больших домов и вытаскивал их наследников с того света, и за двести лет ни один Вьеж не вошел ни в один совет, потому что кто же пустит наверх лекарство.

— А потом лекарство надоело.

— А потом кто-то посчитал, что дом, который может забрать твой откат, может и отдать тебе свой. И написал об этом бумагу. И бумаге поверили.

Марьяна надела кольцо обратно. Оно село на палец так же, как сидело двадцать лет.

— Ваш отец знал про них.

— Мой отец умирал от отката с восемнадцати лет, — сказал Кристиан очень спокойно. — Аштары берут вдвое против своей меры и живут вдвое меньше, это у нас вместо герба. Он искал Вьежей всю жизнь. Нашел одну ниточку и вел ее двадцать два года.

— Двадцать два?

— Ванду Вьеж вывели за грань сорок один год назад. Не одну. У нее на руках была дочь четырех лет, и дочь идет в описи отдельной строкой, потому что писари считают по головам. Аглая.

— Моя мать.

— Ваша мать. — Кристиан положил палец на край листа, не касаясь букв. — Отец не мог за ней пойти. За грань водит реестр, дому такое право дается указом, у Аштаров его не было никогда. Он покупал сведения по строчке, как покупают воду в засуху. Девятнадцать лет назад ему принесли строчку: дочь выведенной ждет ребенка, срок такой-то. Он вписал в реестр ее нерожденного ребенка и заплатил за эту строчку столько, что я до сих пор не выплатил.

Марьяна посчитала, потому что считать было легче, чем слушать.

Бабушке было сорок, когда ее выводили. Матери четыре. Матери было двадцать шесть, когда она родилась.

Цифры сошлись, и от того, что они сошлись, стало не легче, а хуже. Значит, все девятнадцать лет кто-то вел ее отдельной строкой и знал остаток.

— Значит, я запасная чаша.

— Да, — сказал он.

Марьяна ждала, что он смягчит. Он не стал.

— Спасибо за честность, — сказала она.

— Я обещал защиту. Я не обещал нежности.

— Вы вообще ничего мне не обещали, вы просто сказали три слова при трех свидетелях.

— Я сказал их, чтобы вам не стерли память и не вернули в аптеку. — Он встал. — Все остальное вы дописали сами, и я вам не мешал, потому что мне было удобно.

В подвале наверху хлопнула дверь.

По ступенькам спускались двое, и первым шел человек в синем, и Марьяна поняла, кто это, еще до того, как увидела папку под мышкой.

Прокуратор Юст остановился на нижней ступеньке и оглядел стол, лампу, раскрытую папку и двух человек над ней.

— Как удобно, — сказал он. — Я шел за этой папкой.

— Она в описи, — сказала Марьяна.

— Она в описи с сегодняшнего вечера, потому что вы ее вписали своей рукой. — Юст подошел, повернул к себе лист, посмотрел на подпись и не удивился. — Корвин. Ну конечно.

— Вы знали, — сказала Марьяна.

— Я подшивал.

Он сказал это так просто, что она сначала не поняла.

— Мне было двадцать три года, — сказал Юст. — Я был младшим писарем при очищении реестра. Я носил папки. Восемнадцать штук, я помню вес каждой. Через две недели после этого дом Ойхе взял сорок гран сверху на празднике, и держать было некому, и мальчику было девятнадцать, и он умирал четверо суток. Я слышал. С тех пор я тридцать лет вычищаю реестр от чужих имен и тридцать лет знаю, что чужое имя в реестре это всегда чья-то смерть. Иногда его, иногда наша. — Он аккуратно закрыл папку. — Я не злодей, госпожа Вежина. Я бухгалтер.

— Вы хотели стереть мне память.

— Я хотел вернуть вас домой живой. Это до сих пор лучшее из того, что вам предлагали в этом здании.

Кристиан молчал, и его молчание было тяжелым, как рудный.

Юст повернулся к нему.

— По форме, господин Аштар. Пара, объявленная при трех свидетелях, проходит поверку в выпускном отборе через год. Это верно ровно до тех пор, пока у обоих чисто в деле. — Он открыл свою папку и вынул лист, и лист был приготовлен заранее, Марьяна видела складку. — Сегодня в дело госпожи Вежиной внесена запись. Сухой белый в руках первого курса. Магистр Дорн подписал в четыре часа.

— Она его не брала, — сказал Кристиан.

— Состав в ее руке был ее. Хотите оспорить правило, оспаривайте у Дорна, он вешал его на стену. — Юст положил лист на стол, на закрытую папку, и разгладил ладонью. — При записи в деле поверка пары назначается вне очереди. Ближайшее новолуние. Двадцать дней.

Марьяна услышала, как Кристиан очень медленно втянул воздух.

— Что такое поверка, — сказала она.

— Шестьдесят гран через двоих за один раз, — ответил Юст, не отводя глаз от Кристиана. — Не по тридцать. Вместе. Кто сколько потянет, дело пары. У вас девять, госпожа Вежина, я читал ведомость. Значит, господину Аштару остается пятьдесят один.

— Его мера?

— Сорок.

В подвале капнуло два раза.

— Он не выдержит, — сказала Марьяна.

— Не выдержит, — согласился Юст. — Именно поэтому я даю вам двадцать дней, а не год. Через год вы будете держаться друг за друга так, что вас придется разрезать. А сейчас вы еще можете отказаться, оба, и я закрою это одной строчкой. Подумайте. Я не тороплю, у вас двадцать дней. — Он взял папку со стола, спокойно, как берут свое. — Опись я забираю. Не потому, что прячу, а потому, что у меня она не сгорит.

Он ушел, и второй в синем ушел за ним, и на столе остался лежать белый лист с ровными буквами и синей печатью.

Марьяна смотрела на него, пока буквы не начали расплываться.

— Пятьдесят один на сорока, — сказала она. — Это как ваш отец.

— Это чуть меньше, чем мой отец.

— И вы знали, что так будет.

— Я не знал про запись в деле. — Кристиан взял лист, сложил вдвое и убрал в карман, и это движение было единственным за весь вечер, в котором была злость. — Кто-то очень точно рассчитал белый. Не чтобы вас убить. Чтобы у вас появилась строчка в деле.

Марьяна вдруг очень ясно вспомнила шкаф с пакетами, и ключ у писаря, и ключ у канцелярии.

— Двадцать дней, — сказала она.

— Двадцать.

— И что мы будем делать?

Кристиан посмотрел на нее, и в первый раз за три недели у него в лице что-то дрогнуло, и она не успела понять, что именно.

— Вы будете учиться держать, — сказал он. — А я буду учиться не умирать. Оба навыка редкие.

Утром колокол ударил в шесть, и в семь Марьяна сидела за девятым столом и слушала, как Дорн диктует кратности, и записывала, потому что записывать было надо.

Он оставил ее после занятия.

— Руку, — сказал он.

Она протянула. Дорн взял ее ладонь, повернул к свету и посмотрел на кольцо.

— Так, — сказал он.

— Вы знаете, что это?

— Я такое кольцо видел один раз в жизни, мне было тридцать, и его носила женщина, которая три часа держала мою руку, пока из меня выходило шестьдесят гран рудного. — Дорн отпустил ее ладонь и сунул руки в карманы. — Меня вытащили, а ее через одиннадцать дней вывели за грань вместе со всем домом. Я тогда был молодой и очень занят своей карьерой, и я не пошел в канцелярию. Не пошел, потому что был занят.

Марьяна молчала.

— Я подписал вам запись в дело, — сказал Дорн. — Я знал, что вы не брали белый. Правило есть правило, я его вешал на стену, и если я его сниму для вас, оно перестанет работать для остальных ста двадцати, и через месяц кто-нибудь принесет из дома пакет с рудным и скажет, что ему подсунули. Так что запись останется.

— Я поняла.

— Ничего вы не поняли. — Он вынул из кармана ключ и положил на стол. — Шестнадцатый стол на переборке, значит, шестнадцатый стол стоит в сушильне, а сушильня запирается в десять. Ключ теряется примерно на двадцать дней. Если кто-то будет по ночам молоть себе состав сам, я об этом не знаю.

Он взял свою шкатулку и пошел к двери.

— Магистр.

— Что.

— Сколько времени нужно, чтобы научиться держать?

Дорн остановился в дверях.

— Ей было сорок, и она училась с семи лет, — сказал он. — Идите на право домов, вы опаздываете, а второй стертый час подряд это уже смешно.

Аделаида ждала ее в галерее, на том же месте у окна, и держала в руке письмо.

— Отец отозвал сватовство в дом Кальде, — сказала она без предисловий. — Сегодня утром. Курьером.

— Поздравляю.

— Не поздравляй. Ты понимаешь, почему он его отозвал?

Марьяна поставила сумку на подоконник и посмотрела на нее.

— Потому что через двадцать дней поверка, — сказала она. — И если мы ее не пройдем, договор Вейнов с Аштарами оживет.

— Да.

— И теперь тебе выгодно, чтобы я легла.

— Да, — сказала Аделаида. — И я тебе об этом говорю, потому что мы говорим в лицо. Я не буду тебе мешать. Я буду ждать, и мне за это не стыдно, потому что я одиннадцать лет вставала в пять, а ты стояла за прилавком.

Марьяна кивнула. Странным образом это было почти приятно, после трех недель улыбок в спину.

— Ты сказала, что я не первая, — сказала она.

Аделаида сложила письмо и убрала за отворот перчатки. Она делала это медленно, и Марьяна поняла, что она решает.

— Он дал тебе разновес? — спросила Аделаида.

— Откуда вы все знаете.

— Тут сто двадцать человек и одна лестница. — Аделаида смотрела прямо, не мигая. — Открой футляр и посчитай гнезда. Там девять, а грузиков восемь. Самого маленького нет.

— Он сказал, что тот ему не понадобился.

— Он соврал.

Аделаида надела вторую перчатку, палец за пальцем, ровно, и это опять было как точка, только на этот раз точка стояла в другом месте.

— Спроси у него, где Илана, — сказала она. — И спроси, что она держала в руке, когда ее нашли.