Глава 2. Состав в твоей руке твой

Колокол ударил в шесть, и через сорок минут Марьяна уже третий раз пересыпала серый состав с чаши обратно в пакет, потому что весы в Нижней мерной врали на четверть грана и врали не всегда.

— Вежина, вы задерживаете стол, — сказал магистр Дорн, не глядя.

— У меня стрелка не встает.

— У всех встает.

— У всех весы новые, а у меня шестнадцатый номер, у него ось стерта с одной стороны. Если положить справа, показывает меньше.

Дорн подошел, снял с ее весов чашу, подул на ось, поставил обратно и щелкнул по коромыслу ногтем. Стрелка ушла вправо и повисла.

— Писарь, шестнадцатый на переборку, — сказал он в сторону. — Вежина, пересядьте на девятый. И не радуйтесь, вы все равно опоздали на четыре минуты, это стертый час.

— Что такое стертый час?

— Это когда у вас был свободный час, а теперь его нет. Садитесь.

В Нижней мерной было двадцать столов, на каждом весы, разновес в деревянной колодке, каменная плитка и лампа. Пахло горелым сахаром, как в тот первый день, и мокрым камнем. За окнами еще не рассвело. Марьяна перенесла свой пакет, свой блокнот и свою белую ложечку на девятый стол и села.

Три недели она вставала в шесть и три недели ждала, что кто-нибудь придет и скажет, что все, ошибку исправили, поехали домой. Никто не приходил. Вместо этого было расписание, приколотое к стене в коридоре: мера и состав в семь, практика до полудня, право домов после обеда, травное дело через день, отбой в десять, свет гасят в четверть одиннадцатого. Расписание оказалось единственной вещью в этом мире, которая вела себя честно.

— Сегодня работаем с рудным, — сказал Дорн. — Правило веса на память. Кальде.

— Рудный тяжелее серого втрое, магистр. На один гран рудного тело тратит три грана меры.

— Значит?

— Значит, у меня двадцать два серых и семь рудных.

— Семь и одна треть, а вы округлили вниз, и это единственная причина, почему вы еще живы. Ойхе, следующее правило.

— Состав в твоей руке твой, магистр.

— Полностью.

— Состав в твоей руке твой. Кто держит пакет, тот отвечает за то, что в пакете. Не выдавший, не подсыпавший, не сосед. Держащий.

— Это единственное правило, которое я вешаю на стену, — сказал Дорн. — Потому что все остальные вы нарушаете и остаетесь целы, а это нет.

Марьяна записала. У нее уже было полблокнота: веса, кратности, что с чем нельзя, какой состав от сырости берет вес, а какой отдает. В аптеке она вела такую же тетрадку три года, пока не перестала в нее заглядывать.

Ее девять гран были самые маленькие в зале. Об этом ей напоминали примерно раз в час, разными способами, и она перестала считать способы к концу первой недели.

Зато у нее была ложечка.

Все остальные брали щепотью и потом подгоняли. Марьяна сначала считала ложками, потом ставила на весы и только потом трогала. Это выходило вдвое дольше и втрое смешнее, и на четвертый день Дорн вслух сказал, что ложка это позор, а на десятый перестал говорить, потому что у Марьяны за десять дней не было ни одного перебора, а у курса их было девятнадцать.

К полудню руки пахли рудным, кисло, как медные деньги.

Аделаида Вейн ждала ее в галерее у сушильни. Она стояла у окна и держала перчатки в одной руке, и это выглядело так, будто она стоит тут по расписанию.

— Пятнадцать минут, — сказала она. — Потом мне на право домов, а тебе куда угодно.

— Я тебя не звала.

— Меня никто никогда не зовет, я прихожу сама. Скажи мне одну вещь, и я отстану. Что ты ему дала?

— Кому?

— Не делай так. У тебя это плохо выходит.

Марьяна поставила сумку на подоконник.

— Ничего я ему не давала. Я с ним разговаривала четыре раза, и три из них он сказал мне не брать еду из чужих рук.

Аделаида смотрела на нее долго и внимательно, как смотрят на весы.

— Договор между домом Вейн и домом Аштар подписан, когда мне было семь, — сказала она. — Я не хвастаюсь, я объясняю. Мне дали учителя в восемь. Я вставала в пять с восьми лет. У меня сорок четыре грана не потому, что мой отец богат, а потому, что я одиннадцать лет ложилась спать с трясущимися руками. Я знаю про Кристиана Аштара все, кроме того, о чем он молчит, а молчит он много. Я не влюблена в него. Мне двадцать, я не идиотка.

— Тогда в чем дело.

— В том, что дом без пары в отборе идет один, а дом Вейн один не выстоит. Мой отец сегодня утром отправил письмо в дом Кальде. У них есть свободный человек. Ему пятьдесят один. — Аделаида надела одну перчатку, очень ровно, палец за пальцем. — Вот в чем дело. Не в чувствах. В письме.

Марьяна молчала.

— Я не буду тебе ничего подсыпать, — сказала Аделаида. — Мой дом не подсыпает. Мы говорим в лицо, это записано в нашем уставе, и это единственная строчка, которую я в нем люблю. Но ты должна знать, что здесь есть те, у кого устав другой. И еще ты должна знать одну вещь, и я говорю ее один раз.

— Какую?

— Ты не первая.

Она надела вторую перчатку и пошла на право домов, и не оглянулась, и Марьяна поняла, что спрашивать бесполезно, потому что вторая перчатка была надета как точка.

Практика по рудному была после обеда, в Верхней мерной, при магистре Дорне и двух писарях, и на нее пришли смотреть с третьего курса, потому что на рудном всегда кто-нибудь красиво падал.

Пакеты выдавали у входа, по списку, каждому свой. Марьяна взяла свой, расписалась, дошла до стола, развязала.

И остановилась.

Порошок был сухой.

Она стояла и смотрела на него секунд десять, а зал рассаживался и гудел. Серый состав всегда слеживался по краям пакета, всегда, во влажном подвале иначе не бывало, она за три недели вытрясла из пакетов, наверное, сорок комков и каждый раз растирала их ложкой. Этот лежал ровно и рассыпался под пальцем, как пудра.

Марьяна поддела чуть-чуть на ноготь и понюхала. Ничем не пахло. Серый пах мокрой золой.

— Магистр Дорн, — сказала она.

— Что.

— У меня в пакете не серый.

Зал повернулся весь сразу.

Дорн подошел, взял пакет, наклонил, растер порошок между пальцами и поднес к лампе. Потом он ссыпал щепоть на каменную плитку, капнул из пузырька, и щепоть на плитке стала белой и вспухла.

В зале кто-то очень медленно выдохнул.

— Сухой белый, — сказал Дорн. — Писарь, откройте окно, никому не двигаться.

— Что такое сухой белый? — спросила Марьяна.

— Это то, чем вам не выдают до третьего курса. Он идет за три к одному, как рудный, только рудный вы чувствуете, а этот нет. Вы бы отвесили свои девять гран и провели двадцать семь. — Он посмотрел на нее в упор. — Двадцать семь на девяти. Вас бы вынесли отсюда, и лампа погасла бы раньше, чем вас донесли до лечебницы.

Стало очень тихо.

— Кто выдавал пакеты? — спросил Дорн.

— По списку, магистр, — сказал писарь. — Пакеты с утра лежат в шкафу, шкаф на замке, ключ у меня и у канцелярии.

— То есть у половины Коллегиума.

— Выходит, что так.

Дорн положил пакет на стол. Он делал все очень аккуратно, и от этого было хуже, чем если бы он кричал.

— Вежина, вы понимаете, что я сейчас скажу.

— Что состав в моей руке мой.

— Да.

— Я его не брала.

— Вы за него расписались. — Дорн взял ведомость и повернул к ней. Внизу стояла ее подпись, кривая, чужая, но ее. — Вот. Вы держали пакет, вы принесли его на стол, вы его развязали. По правилу отвечаете вы. Запись в дело, отработка две недели, канцелярия, вечера. И скажите спасибо, что вы его понюхали, а не съели, потому что тогда я писал бы не в дело, а вашей матери.

— Моя мать умерла, — сказала Марьяна.

— Тем более, — сказал Дорн, и что-то у него в лице на секунду поехало, и он сразу отвернулся. — Всем работать. Пакет в опись, вечером на разбор. Кальде, что вы застыли, у вас семь и одна треть, идите отвешивайте.

Она отработала практику на чужом пакете, под присмотром писаря, и у нее ни разу не дрогнула рука, и она сама этому удивилась.

Вечером ее вызвали в Нижнюю мерную на сведение.

Про сведение ей объяснили сухо и по бумаге: объявленная пара обязана раз в декаду проводить один гран через двоих под надзором писаря, иначе связь считается незакрепленной и реестр вправе поставить вопрос. Это было третье сведение. Первые два прошли за четыре минуты каждое, и Кристиан за оба раза сказал ей в сумме девять слов.

Он уже ждал, сидел на краю стола, длинный, в темном, и катал по столешнице разновес в один гран.

— Мне сказали, — произнес он вместо приветствия.

— Про белый?

— Про то, что вы его нашли.

— Я его не находила, я его понюхала.

— Это и называется нашли. — Он поставил разновес на ребро и придержал пальцем. — Я предупреждал про чужие руки.

— Пакет выдала канцелярия. Мне что, самой себе состав молоть?

— Да, — сказал он. — Именно это я и предлагаю.

Пришел писарь, разложил бумагу, положил на весы один гран серого и отступил на два шага, как положено.

— Руки, — сказал он.

Марьяна положила ладонь на состав. Кристиан положил свою сверху.

Она никак не могла привыкнуть к этой части. Ладонь у него была сухая и горячая, градусов на пять теплее, чем должна быть человеческая ладонь, и когда состав шел, шло через двоих, и на секунду становилось видно чужую меру, как видно дно в очень прозрачной воде.

В прошлые два раза она успевала только испугаться.

В этот раз она посмотрела.

И увидела не дно.

Там, где у нее было маленькое ровное девять, у него уходило вниз и вниз, и еще вниз, и на самой глубине что-то было неправильно, как трещина в стекле, которую видно только на просвет. Она дернулась.

— Не смотрите, — сказал он тихо.

— Что это.

— Не смотрите.

Гран сгорел. Писарь записал в бумагу время и вышел, потому что по правилу после сведения паре дают четверть часа.

Кристиан отнял руку и стал опускать рукав, и рукав зацепился за манжету, и Марьяна увидела запястье.

От косточки вверх, под кожей, шла черная жилка. Не свежая, не яркая, а старая, вылинявшая до серо-черного, и она была не одна. Их было три, и они ветвились и уходили выше, под сукно.

— Это откат, — сказала Марьяна.

— Это старый откат.

— Насколько старый.

— Не спрашивайте у меня то, на что я обещал не отвечать.

— Вы обещали не отвечать про год. Я спрашиваю про руку.

Кристиан застегнул манжету. Он делал это очень долго, и Марьяна успела заметить, что пальцы у него слушаются не сразу, и что он это знает, и что он застегивает медленно именно поэтому.

Потом он достал из кармана и положил на стол кожаный футляр, плоский, потертый.

— Что это?

— Разновес. Точный, на десятые доли. Ваша ложка врет на четверть, а вы этого не видите, потому что вам не с чем сравнить.

Марьяна открыла футляр. Внутри в гнездах лежали медные грузики, крошечные, отполированные до блеска, и одного не хватало, самого маленького.

— Тут дырка.

— Знаю. Он мне не понадобился.

— А почему вы отдаете его мне?

Кристиан встал. Он был на голову выше, и в Нижней мерной было темно, и она вдруг остро поняла, что писарь ушел, а четверть часа еще не кончилась.

— Потому что через год нас будут взвешивать вместе, — сказал он. — В отборе пара выносит шестьдесят гран. Не каждый по шестьдесят. Вместе шестьдесят.

— У меня девять.

— Я знаю, сколько у вас.

— Тогда посчитайте вслух.

— Я считал. — Он смотрел на нее сверху, и лицо у него было совершенно спокойное, и от этого спокойствия у нее по спине шел холод. — Я поэтому и сказал те три слова при трех свидетелях. Не потому, что мне вас жалко. Мне вас не жалко, Марьяна.

— А что тогда?

— Идите, у вас отработка. Опоздаете, Юст запишет второй раз, а третьей записи не бывает.

Нижняя канцелярия сидела в подвале под западным крылом, и там было тепло, сухо и пахло клеем.

Отработка была простая: переписывать описи из старых книг в новые, потому что старые рассыпались. Писарь по имени Тобиш выдал ей перо, чернила, стопку и лампу, показал, где ставить номер, и ушел спать, потому что ему было шестьдесят и он не собирался сидеть тут ради студентки.

Марьяна переписала одиннадцать страниц.

На двенадцатой она поняла, что смотрит не в ту книгу, а на стеллаж напротив.

Стеллаж был подписан от руки, мелом по доске: РЕЕСТР ЗАЧИСЛЕНИЙ. Дальше номера годов. Дальше буквы.

Она положила перо.

Она сидела и говорила себе, что это плохая идея, ровно столько времени, сколько нужно, чтобы встать со стула.

Папки стояли плотно, и от них пахло пылью и мышами. В, Вад, Вар, Вей, Вер. Вежина в реестре не было. Она провела пальцем назад, и там, между Вейн и Вельке, стояла тонкая папка, и на корешке было написано выцветшим: ВЬЕЖ.

Марьяна вытащила ее и положила на стол под лампу.

Внутри лежал один лист.

Свидетельство о зачислении. Тот же шрифт, что на ее свитке. Та же печать, три черточки и полукруг, оттиснутая в буром воске, который за годы стал почти черным.

Имя: Марьяна, дочь Аглаи, дома Вьеж.

Она нашла глазами дату и не поняла ее. Прочитала второй раз. Достала блокнот, где у нее на первой странице было записано местное летосчисление, и пересчитала, потому что цифры не хотели складываться.

Запись была сделана девятнадцать лет назад.

За два месяца до того, как она родилась.

В нижней части листа была графа, и графа называлась ПОРУЧИТЕЛЬ, и в ней стояла подпись, сделанная сильной, косой, очень уверенной рукой.

К. АШТАР.

Марьяна смотрела на нее и слышала, как в подвале капает вода, очень медленно, раз в две секунды.

Потом за спиной у нее скрипнула ступенька.

— Закрой папку, — сказал Кристиан.