Глава 3. Шесть дней

Аня не отошла от книги.

Она стояла, прижав обожженное запястье к груди, и смотрела, как по коридору между полками идет человек с фонарем, и думала о том, что бежать некуда, а если бы и было куда, ноги все равно не пойдут.

Ректор остановился в двух шагах и посмотрел не на нее.

Он посмотрел на раскрытую книгу.

– Прочла?

– Прочла.

– Вслух.

– Пара одиннадцать, – сказала Аня. – Обод темный, Айнар Вейл. Обод светлый, прочерк. Замкнута предпоследним днем осеннего счета. Строчкой выше то же самое, только вместо прочерка Ирма Морн, и напротив нее перевернутый факел.

Он поставил фонарь на пюпитр. Свет пошел снизу, и лицо у него стало чужим.

– Теперь скажи то, что ты подумала.

– Что вы надели на меня браслет за девять дней до того, как я сюда попала. – Аня заставила себя не отвести глаза. – И что до меня была девятнадцатилетняя девочка, которую хоронили в марте, и земля не брала.

– Хорошо, – сказал Вейл. – Ты подумала ровно то, что подумал бы любой. Теперь смотри сюда.

Он взял книгу и повернул к свету нижний угол последней записи. Там стоял оттиск, черный, размером с ноготь большого пальца.

– Печать дома Вейл. Она одна. Она у меня в столе, я не отдаю ее секретарю, и я прикладываю ее сам. – Он вынул из-за пазухи знакомый черный камень с ручкой и положил рядом. – Смотри на верхний край.

Аня наклонилась.

У камня верхний край был выщерблен. Маленький скол, с зерно риса, и от него на оттиске должна была остаться белая проплешина.

На оттиске в книге края были ровные.

– Скол я посадил два с половиной года назад, – сказал ректор. – Уронил на плиты в собственном кабинете, при трех свидетелях, есть запись у казначея, потому что печать дома вносят в опись. Все, что я запечатывал после того дня, помечено этой щербиной. Все.

– То есть в книге не ваша печать.

– В книге слепок, снятый до того, как я ее уронил. – Он закрыл книгу. – Кто-то в этих стенах больше двух с половиной лет держит у себя копию печати дома Вейл и умеет писать за меня. Девять дней назад этот кто-то замкнул мою пару на пустоту. И пустота нашла тебя.

Аня опустилась на ящик у стены, потому что стоять больше не получалось.

– Почему я?

– Потому что незамкнутый обод не выбирает, – сказал Вейл. – Он тянет ближайшее подходящее тепло. Иногда через стену. Иногда через город. – Он помолчал. – Иногда, видимо, через грань.

– Тогда снимите его.

– Не могу.

– Вы ректор.

– Я ректор, а не кузнец, – сказал он с той усталой злостью, которую человек обращает только на себя. – Пару размыкают тремя способами. Первый: смерть одного из двоих. Тогда второй получает обратно все, что отдал, за один удар сердца. Это называется отдача. Так умерла не Ирма Морн, Анна, так умирают те, кто носит темный обод, и я до сих пор дышу только потому, что ее пару успели размыкать при ней живой, а меня трое суток держали в леднике.

Аня подняла голову.

– Успели.

– Успели, – сказал он. – Не спасли. Размыкание отняло у нее последнее.

– А второй способ?

– Второй способ: размыкание в Палате при свидетелях. Законно, быстро, без крови.

– Так сделайте это.

– Я подал прошение на второй день, – сказал Вейл. – Мне отказали сегодня утром. Палата размыкает контракт. Контракта нет. Есть замкнутая пара без обряда, а такая пара, с точки зрения права, вообще не существует, и размыкать в ней нечего. – Он поднял на нее глаза. – Чтобы нас расцепили, Анна, нас сначала должны обручить.

Где-то в темноте между полками капало.

– Вы шутите, – сказала Аня.

– Я не умею.

Утром в кабинете было еще холоднее, чем позавчера, и в раме у окна стояло новое стекло, свежее, без пыли.

Дознаватель Сакк обещал прийти через семь дней. Он пришел на третий, с бумагой, и бумага была с двумя печатями и шнуром.

– Высокий Надзор, – сказал он. – Испытание Холодом над Анной Ветлицкой, приписанной к первому кругу. Шесть дней на подготовку, по истечении явка обязательна. Ректор, вы можете не подписывать. Надзору ваша подпись не нужна, ему нужна дата.

– Читайте порядок испытания, – сказал Вейл. – Она имеет право слышать.

Сакк развернул лист.

– Испытуемый садится в замкнутый круг чистого серебра. Вокруг круга на расстоянии трех шагов садятся двенадцать свидетелей с теплометрами. Час. Если за час у свидетелей упадет столбик, а у испытуемого не упадет ничего, это хват, и дальше говорит Приказ, а не Коллегиум.

– И что говорит Приказ? – спросила Аня.

Сакк посмотрел на нее. У него были красные глаза человека, который опять не спал.

– Приказ говорит лед, – сказал он. – Их не казнят. Их усыпляют холодом и хранят. На случай, если найдется способ.

– И сколько их хранится?

– Одиннадцать, – сказал Сакк. – Я лично уложил двоих. Одного из Ольхового Ключа, второго в позапрошлом году, в этом городе, в трех улицах отсюда. Он был пекарь и очень удивился. – Он свернул бумагу. – Я не чудовище, Ветлицкая. Я человек, который однажды видел, как вынимают из дома семью, промерзшую до костей, потому что рядом жил тот, кто брал чужое и сам не понимал, что берет. Ты берешь. Пластина показала. Мне этого достаточно, чтобы шесть ночей не спать, и мне все равно, приятная ты девочка или нет.

Он поклонился, приложив ладонь к плечу, и пошел к двери.

– Дознаватель, – сказал ректор. – А если у испытуемой не упадет столбик, потому что ее тепло уходит в замкнутую пару?

Сакк остановился.

– Тогда предъявите пару, – сказал он. – Обряд, свидетели, запись в Палате. Предъявите жену дома Вейл, и я уйду с поклоном, потому что жена дома отвечает перед домом, а не передо мной. – Он усмехнулся углом рта. – Только у вас шесть дней, ректор. А в прошлый раз вы тянули год.

Дверь закрылась.

Аня очень внимательно рассматривала свои руки.

– Значит, вот так, – сказала она.

– Вот так.

– И вы это знали еще ночью.

– Я это знал на второй день, – сказал Вейл. – Я надеялся успеть с Палатой.

Аня встала и подошла к окну. Внизу лежал город, черепица, дым, черная лента реки, и все это было чужое до тошноты.

– Мне двадцать два, – сказала она. – У меня хвост по органической химии, кот у соседки и мама, которая сейчас обзванивает больницы. Я не собиралась замуж вообще. А если бы собиралась, то не за человека, который на второй день знакомства сообщил, что я отвечаю перед ним за каждое слово.

– Я знаю.

– Вы даже не пытаетесь уговаривать.

– Не пытаюсь, – сказал ректор. – Уговаривают, когда есть выбор. Я предлагаю сделку, и она отвратительная, и я предпочел бы, чтобы ты злилась, а не благодарила.

Аня повернулась.

– Тогда мои условия.

Он чуть приподнял бровь.

– Слушаю.

– Первое. Вы ищете дорогу домой. Не когда-нибудь, а с завтрашнего дня, всерьез, с людьми и бумагами. И вы говорите мне правду о том, что нашли, даже если правда мне не понравится.

– Принимается.

– Второе. Обряд обрядом, но я вам не имущество. Ни при людях, ни без людей.

– Принимается, – сказал он, и что-то в его лице все-таки дрогнуло. – Что третье?

– Третье, – сказала Аня, – вы перестанете называть это «предъявить жену дома Вейл». Меня зовут Анна.

Ректор поднялся, обошел стол и остановился напротив, ближе, чем следовало.

Браслет потеплел сразу, ровно, по всему ободу, и тепло пошло вверх по руке, к плечу, и было совершенно ясно, что он это чувствует тоже, потому что у него на скуле опять дернулась мышца.

– Анна, – сказал он.

– Вот так, – сказала Аня, и голос у нее вышел не тот, на который она рассчитывала.

В дверь постучали.

Мастер Круж вошел, не дожидаясь ответа, и швырнул на стол моток проволоки и лист с цифрами.

– Ректор. Я перевесил казначейский запас, как обещал. – Он ткнул пальцем в лист. – Восемь мотков из сорока не серебро. Точнее, серебро с оловом, треть на две. Их сдали в опись год назад и год назад же приняли по весу, потому что по весу все сходится, олово тяжелее.

– Хищение, – сказал Вейл.

– Хуже. – Круж вытер руки о полы кафтана. – Я поднял записи выдачи. Из запаса за два с половиной года ушло девять фунтов серебряной пыли под роспись «на чернила канцелярии». Канцелярия за все это время извела на чернила полфунта. Восемь с половиной фунтов серебряной пыли, ректор, гуляют по Коллегиуму неизвестно где.

Аня подняла голову.

– Мастер Круж. Кто подписывает выдачу из казначейского запаса?

– Казначей Коллегиума, – сказал Круж. – Асгер Морн.

В коридоре за приоткрытой дверью что-то упало.

Аня успела к двери первой.

Лисвета Морн стояла у стены с рассыпанной по полу связкой ключей. Она их не подбирала. Она стояла и смотрела в пустоту, и лицо у нее было такое, будто ей только что зачитали приговор, который она сама себе выписала три года назад.

– Лисвета.

– Не подходи.

– Ты знала?

– Я знала, что отец подписывает выдачи, – сказала Лисвета очень тихо. – Я не знала, сколько. – Она подняла глаза, и в них была ровно та же ярость, что позавчера в подполье, только теперь направленная не на Аню. – Ты понимаешь, что это значит? Ирма умерла на паре, которую замкнули чужой печатью, чернилами с серебряной пылью, а пыль выдавал мой отец. Мой отец. И я три года долблюсь в архив, чтобы найти, кто убил мою сестру.

Она наклонилась и стала собирать ключи, и руки у нее в перчатках дрожали так, что она уронила их еще раз.

– Мне нужен твой ключ от подполья, – сказала она, не глядя.

– Возьми, – сказала Аня.

Лисвета замерла.

– Просто так?

– Мне через шесть дней садиться в круг, – сказала Аня. – Мне некогда с тобой воевать. Найди то, что ищешь, и найди быстро.

Лисвета выпрямилась. Она хотела сказать что-то злое, это было видно по вдоху, но не сказала.

– Морн, – окликнула ее Аня. – На тебя за это не подумают?

– На меня подумают первой, – сказала Лисвета. – Я дочь казначея, у меня допуски и ожог на руке от чужого обода. – Она надела перчатку. – Поэтому мне и нужен ключ.

Оглашение сделали в тот же вечер, коротко, в трапезной, между вторым и третьим блюдом.

Мастерица Брок прочла с листа четыре строки: дом Вейл извещает Коллегиум и Палату о намерении обручиться, обряд назначен на шестнадцатый день зимнего счета, то есть на утро перед испытанием.

В зале уронили ложку. Потом кто-то засмеялся, и смех оборвался.

Аня сидела с прямой спиной, смотрела в тарелку и чувствовала, как сорок два человека изучают ее затылок. Слева Тайса, с рукой на перевязи и с пятнами еще не сошедшего обморожения на пальцах, наклонилась и сказала шепотом:

– Ань. У тебя вилка гнется.

Аня посмотрела. Вилка в ее кулаке действительно согнулась.

Ночью она вернулась в комнату, села на кровать и наконец достала из-под подушки то, что откладывала три дня.

Платье. Чужое платье, в котором она очнулась на плитах Плитного двора.

Она нашла кривой шов на левом боку, под карманом, поддела его иголкой Тайсы и распорола. Крупные стежки, чужая нитка, чужая спешка.

Внутри, между тканью и подкладкой, лежала бумага, сложенная в четыре раза. Не пергамент. Обычная бумага в клетку, вырванная из тетради, с обтрепанным краем от пружины.

Аня развернула ее и поднесла к свече.

Три строчки, шариковой ручкой, торопливым круглым почерком.

«Ветлицкая, если платье на тебе, значит меня уже нет в Вейлморе.

Ты не первая. Нас было восемь.

Ищи девятую. И не верь тому, у кого черный браслет».